прохладе ночи. Наши животные могли каждый день наедаться сочной зеленой травы: их не беспокоили ни мошки, ни оводы. Одно нас печалило — окрестные горы имели совершенно пустынный характер и не предвещали обильной добычи ни в растительном, ни в животном мире; мы очень рассчитывали на леса, а их не оказалось вовсе.

Глава шестая

Хребет Нань-Шань

Открытием мной в конце 1876 года громадного хребта Алтын-Таг близ Лобнора определилась неизвестная до сих пор связь между Куэнь-Лунем и Нань-Шанем и выяснилось положение северной ограды всего Тибетского нагорья, которое на меридиане Лобнора обогатилось придатком почти в три градуса широты. Цайдам оказался замкнутой высокой котловиной.

Непрерывная гигантская стена гор от верховьев Желтой реки до Памира огораживает с севера самое высокое поднятие Центральной Азии и разделяет его на две резко различающиеся между собой части: Монгольскую пустыню — на севере и Тибетское нагорье — на юге.

Нигде более на земном шаре нельзя встретить на таком обширном пространстве столь резкого различия двух рядом лежащих стран. Горная гряда, их разделяющая, часто не превосходит нескольких десятков километров в ширину, а между тем по одну и по другую ее сторону лежат местности, совершенно различные по своему геологическому образованию, климату, по флоре и фауне, наконец, по происхождению и историческим судьбам народов, здесь обитающих.

Нань-Шань тянется к западу от верховьев Желтой реки и, состоя из нескольких параллельных цепей, образует горную альпийскую страну, наиболее расширенную к северу и северо-западу от озера Кукунор. Здесь горы местами переходят за пределы вечного снега.

Пользуясь правом первого исследователя, я назвал там же на месте снеговой хребет, протянувшийся по главной оси Нань-Шаня, хребтом Гумбольдта, а другой, ему перпендикулярный, — хребтом Риттера, в честь двух великих ученых, так много поработавших для географии Центральной Азии.

Глава седьмая

Наше пребывание на Нань-Шане

Забравшись в горы, мы расположили свой бивуак в прелестном ключевом оазисе. Устроились здесь даже с известным комфортом. Обе палатки были поставлены на зеленой лужайке, войлоки, насквозь пропитанные соленой пылью пустыни, тщательно выколочены, вьючной багаж приведен в порядок.

Ели мы сытно, спали вдоволь и спокойно, в прохладе ночи. Далеких экскурсий по окрестным горам вначале не предпринимали. Словом, отлично отдыхали и запасались новыми силами.

Спустя несколько дней переводчик Абдул и два казака с семью верблюдами были посланы обратно в Сачжоу забрать остальные запасы. Для нас было необходимо запастись продовольствием по крайней мере на четыре месяца, то есть на все время пребывания в Нань-Шане и на весь путь через Северный Тибет. Посланные вернулись через семь дней и привезли все в исправности.

Почти две недели мы провели в благодатном уголке, и мирное течение нашей жизни в это время ничем не нарушалось. Окрестности были бедны и флорой и фауной; экскурсии мало давали научной добычи. Только один раз казак Калмынин убил двух маралов, оказавшихся новым видом. Ночью волки испортили шкуру молодого экземпляра, но другой, взрослый самец, уцелел и красуется ныне в Академии наук.

Добытый марал отличается от других своих собратий белым концом морды и всего подбородка до горла, почему и может быть назван маралом беломордым.

Покинув описанное выше место стоянки, мы перебрались повыше, в альпийскую область гор. Наша новая стоянка оказалась на высоте 3550 метров над уровнем моря.

На седьмой день пребывания здесь я вместе с Роборовским, Коломейцевым и одним казаком отправился посмотреть поближе на вечные снега и ледники. Поехали верхом рано утром и, сделав километров 10 к востоку от нашей стоянки, увидели вправо от себя снеговое поле. Мы оставили лошадей под присмотром казака на высоте 3800 метров и втроем отправились пешком вверх по небольшой речке, бежавшей от снегов. До них, по-видимому, было очень недалеко, но в действительности расстояние оказалось почти в четыре километра. Подъем по ущелью был довольно пологий, только сплошные груды камней сильно затрудняли ходьбу.

На высоте 4100 метров исчезла растительность, а еще через 300 метров вертикального подъема мы достигли нижнего края самого ледника. Он составлял только малую часть обширных масс вечных льдов хребта Гумбольдта.

Погода стояла отличная — теплая, тихая и ясная; однако само восхождение было сопряжено с большим трудом: помимо предварительного пути, четыре километра по каменистому ущелью, на самом леднике пришлось подниматься зигзагами, беспрестанно проваливаясь в глубокий снег. Для отдыха необходимо было садиться на тот же снег. Наше платье вскоре сделалось совершенно мокрым.

Правда, для облегчения мы оставили свои ружья внизу ледника и взяли с собою только барометр, однако едва-едва могли взойти на самую высшую точку горы, покрытой ледником. Барометр показал здесь 5 тысяч метров высоты.

На самом леднике мы не видали ни птиц, ни зверей, не было даже никаких следов; заметили только несколько торопливо пролетавших бабочек и поймали обыкновенную комнатную муху, неведомо каким образом забравшуюся в такое неподходящее для нее место.

Приближавшийся вечер заставил нас пробыть не более получаса на вершине горы, однако это время навсегда запечатлелось в моей памяти. Никогда еще до сих пор я не поднимался так высоко, никогда в жизни не оглядывал такого обширного горизонта, притом открытие разом двух снеговых хребтов наполняло душу радостью, вполне понятной страстному путешественнику.

Обратный путь по леднику был довольно удобен; мы только старались удерживать излишнюю скорость движения. Незаметно очутились мы опять у подножия ледника, забрали здесь свои ружья и сначала в сумерках, а потом в темноте продолжали путь по каменистому ущелью. К своим лошадям вернулись в девять часов вечера. Здесь нас ожидал казак. Он варил чай и приготовил скромный ужин, но, сильно усталые, мы вовсе не ощущали голода, напились только чаю и крепко заснули на разостланных войлоках. На другой день мы вернулись к бивуаку.

Подходило время подумать и о дальнейшем пути к Тибету. Я решил вернуться к прежней стоянке на «ключе благодатном», пооткормить еще несколько дней верблюдов, а тем временем послать за горы к монголам разведать насчет проводников.

Мы вернулись к «ключу благодатному». На следующий день я командировал Коломейцева и Иринчинова за горы, в равнину, где жили монголы Цайдама (по сведениям наших первых проводников-монголов).

На пятый день посланные вернулись и привезли радостную весть, что монголы приняли их хорошо, обещали дать проводника, продали баранов и масла. Равнина, по крайней мере в своей западной части, носит название Сыртан.

На следующий день мы покинули свой «благодатный ключ» и двинулись вверх по реке Кук-Усу. По ущелью, которое образует