В папином лице было что-то очень жалкое, но при этом Лука ясно видел, как возвращается к нему знакомая черта. Гордыня сана, она отделяла отца ото всех, делала лучше других, и даже хорошего человека, благородного монаха он согласен был оговорить, оклеветать, лишь бы…

В окно порывом ветра принесло запах гари.

Лука набрал воздуха:

– Не надо судить по себе.

– Ты это о чём?

– Я просто не люблю враньё.

– Какое?

Брови отца поднялись выше и заколебались вместе с морщинами лба. Лука смотрелся в эти волны, теряя над собой контроль.

– Ты… Ты просто – клеветник!

Он выпалил это, прекрасно зная от отца, сколь страшно для него дьявольское слово.

Мама со стоном схватилась за повязку.

Лука не успел опомниться, как отец прыгнул с кровати, налетел на него и обжёг ударом.

Лука с грохотом свалился со стула и сжался, как будто сейчас будут бить ногами.

Мама заплакала в голос, отец склонился над ней, что-то заботливо шипя, а на стуле потрясённо держал осанку Тимоша.

Лука выбежал из гостиной, чувствуя всей щекой священный отцовский отпечаток.

30

В бане он лёг на жёсткую угловую лавку. Сквозь мглу угадывались пятна и узоры дощатого потолка и ожерелья луковиц на стенах.

Он лежал, сцепив пальцы на животе, обдумывая, что делать дальше. Щека хоть и не болела, но пылала, и пожар с неё перекинулся на всё лицо.

Он ждал, что со скандалом придут сюда, и прислушивался.

Чтобы не думать об отце, он стал вспоминать сегодняшний день: бег по МГУ, сволочь-филфачка, а дальше – отчитка, вой и слюна бесноватых, пожар… Может быть, из-за того, что впечатлений было слишком много, увиденное в храме не произвело того эффекта, которого, наверное, хотел отец. Да, больных в церкви полно… Монах прав.

Но главным среди всех впечатлений Луки было всё-таки то, которое могло изменить его будущее.

Суббота, полночь, Матвеев курган. Загадочно и завлекательно, как что-то из Гоголя.

Он достал телефон. Интернет, как ни странно, ловился отлично, и сразу ответом на запрос выпала новость: Ночью из-за стрельбы прекратил работу таможенный пост «Матвеев Курган». Он читал про боевые столкновения, взрывы и таможенников, покинувших пункт пропуска, но не очень понимал, что читает, мысли его были не там. На свет прилетел мотылёк, ткнулся в экран, Лука положил телефон на пол и снова вытянулся в темноте.

Вечность спустя зашаркали шаги, загремела дверь, это был брат. Он ничего не сказал, покряхтел, раздеваясь, и стал ворочаться на примыкавшей скамье. Потом засопел с тревожным присвистом, который неожиданно отозвался в Луке состраданием. Бедный, он ещё не понял, кем окружён, и самое ужасное: может быть, никогда не поймёт.

Наверняка завтра папа захочет мириться, постарается подчинить своей правоте, а Лука, конечно, дрогнет, не завтра, так ещё через день.

Папа поднимал на него руку считаные разы, несколько раз отвешивал ему и брату лёгкие, но обидные подзатыльники, мог замахнуться, прикрикнуть, припугнуть.

Левая щека по-прежнему ныла, он вслушивался в эту боль, не давал ей угаснуть, растравлял и, кажется, начал ощущать, как воскресла боль правой щеки, та стародавняя, детская… Сейчас он был почти уверен, что тогда, в прошлый раз, папа ударил по правой. Всё как в том месте в Евангелии, которое Лука никогда не мог понять.

Он чувствовал себя героем библейских сюжетов, евангельских притч, житий и апокрифов. И всё отмерял потрясениями, которые были сродни чудесам и просились в книгу.

По лицу он получал всего два раза, и оба, получается, из-за пожара. Разве здесь не было какого-то подлого чуда?

Это случилось, когда у отца Андрея вышла публикация в модном православном журнале «Фома». Луке тогда было девять.

Написать очерк о предке-мученике папе предложил прихожанин, работавший в этом издании. Текст получился на два разворота с иллюстрациями, цитатами из писем и личного дела Антония Артоболевского.

Портреты священников, деда и внука, вынесли на обложку, статью читали и обсуждали прихожане, её расшаривали в соцсетях.

Ближний круг, и мама, и главные помощницы, возвращались к напечатанному даже спустя несколько недель, конечно, комплиментарно и как бы невзначай, припоминая то какую-нибудь деталь, то чей-нибудь отзыв, от чего отец мило морщился, как от тёплого бриза, а Лука ощущал тончайшую щекотку ревности.

– Представляете, батюшка, Вика, оказывается, не знала, что ваш дедушка был келейником владыки Фаддея.

Это сказала тогдашняя помощница Зина, невзлюбившая симпатичную девушку из хора и всё время на неё стучавшая. Зина ещё выживет её из прихода, впрочем, незадолго до того как сама расстанется с отцом Андреем.

– Вика?.. Что с неё возьмёшь… – отец отреагировал иронично, тоном воспитателя, – голова садовая…

– А я тоже не знаю! – встрял Лука.

– Как? Ты ещё не читал статью своего отца? Стыдно!

Зина бросила на него ничтожащий взгляд.

Папа то ли поддержал её, то ли промолчал – стёрлось в памяти, – и они ушли пить чай на кухню, где мама кормила маленького Тимошу ужином, а Лука сиротливо проследовал в комнату, желая как-то выпустить обиду из себя.

Он стоял у вечернего окна, заваленного бумагами, газетами, журналами, здесь была целая стопка того самого «Фомы», и потерянно тряс коробком, достал спичку, почиркал, прикидывая, что бы поджечь, и поднёс огонёк к пушистому рулончику ваты, клочками которой мама затыкала щели.

Вата вспыхнула вся разом, ослепительно, Лука испугался, а резвый и необычно яркий, живой огонь вмиг охватил подоконник: ловко взялся за журналы, пугающе продолжая сиять вокруг чёрного ядра испепелённой ваты, как если бы это была библейская неопалимая купина.

Лука, обжигая руки, сбросил всё на пол вместе с этой купиной и, обжигая ногу, отпихнул подальше от штор. Он пробовал затоптать огонь, вгрызавшийся в паркет, и, безуспешно попрыгав, открыл сундук с игрушками, схватил пластмассовую лейку, чтобы в ванной наполнить её водой. Когда Лука выскочил в коридор, он столкнулся с отцом и Зиной, которые шли с кухни.

Лука заслонил собой дверь.

– Чем пахнет? – отец потянул носом.

– Не знаю, – пролепетал Лука.

– Горит, – сообразила Зина.

Лука, не помня себя, стал бороться с отцом, пытаясь не пустить.

Они ворвались в детскую и закричали, с кухни прибежала мама, Зина распахнула шкаф, где висела одежда, и прямо с вешалками стала швырять платья и кофточки в костёр, и тот почти сразу погас.

Отец ринулся на Луку, забившегося в угол, и дрожащей рукой смазал его по щеке.

Лука не заплакал и не почувствовал боли, потрясённый всем происходящим, а папа вдруг обмяк:

– Ой, смотрите…

Лука и этого не замечал: у него обгорели домашние кальсоны, и сквозь лоскуты багровели ожоги.