не отставая, прошёл за братом в алтарь. Если раньше после всенощной Артоболевские отдыхали в сторожке перед литургией, последние годы папа соединял все службы в одну, многочасовую.

Войдя в алтарь, Лука отбил три земных поклона, косясь на Тимошу, совершавшего то же самое.

– Это ты или не ты? – подступил пономарь Степан и в неясном восторге мягко боднул Луку лбом в лоб.

Следующим был их дьякон Евгений, он заглянул Луке в глаза долгим взором, серьёзным и сострадающим, вздохнул и отошёл.

Тимоша сложил белый стихарь, серебристым крестом наружу, Лука сделал это же.

– Благослови, владыка! – повторил он за братом, однако длань отца легла не на ткань, а на его темя.

Длань подрагивала, как и отцовский голос, и Лука чувствовал, что стихарь, который он держит, наливается тоскливой тяжестью.

– Не надо пока… Постой с народом…

Лука в неловкости покинул алтарь и встал неподалёку от солеи, на которой расположился хор. Маленькая востроносая регентша помахала ему нотной тетрадью. Он слышал, как зазывно гудит колокол, хлопает дверь и растёт благочестивый шум, ощущал спиной людскую плотность, не оборачивался и почти не шевелился.

– Не пойму, Лука, что ли? – раздалось справа.

Старуха с выпученными сияющими глазами и кроличьими зубами. Крупная розовая брошь-сердце.

– Отмолили!

Её восклицание привлекло других, подошёл, потряс руку старый писатель Иван Антонович в бежевом костюме-тройке. Лука поневоле заозирался и заметил, как с левого фланга смотрит на него девушка Варя, подросшая, но как прежде нежная.

В это время сквозь открытые врата стало видно, что отец закадил вокруг престола, и Лука, останавливая всех, поднял палец:

– Началось…

Если пасхальная служба была ликующей и бурной, как прорыв талых вод, служба Рождества казалась плавным снегопадом.

И даже счастливое завывание хора «С нами Бог!» напоминало короткий метельный вихрь, а следом вновь потянулись мягкие мелодии, под которые Луке представлялись белые степи и чахлые перелески.

Смерть бабушки отменила всё, что волновало его до этого.

Где её отпевали? Наверняка здесь. Папа и отпел. В таком же, как положено при прощании, белом облачении.

Бабушка редко здесь бывала, а когда случалось, сидела, прячась в закутке, за свечным ящиком. Даже в святые моменты. Ей было тяжело выстаивать. Папа по-доброму подтрунивал: «Наталья Фёдоровна, вы как католичка. Это у католиков на службе сидят». Она даже приносила с собой сложенные газеты, которые почитывала украдкой.

Сейчас Лука мучительно мечтал и просил всей душой – верить, уверовать, сблизиться с Богом, чтобы Бог ему открылся, чтобы бабушка была, продолжала своё существование, чтобы не было смерти.

Протяжные песнопения начали казаться Луке погребальными. Всё, всё сопереживало ему как родное и чудесное – еловые лапы на иконостасе, серебряный крест на спине отца, сладкий дым, тёплые волны от потрескивающих свечей, слаженное пение хора, которому подпевали неумело и невпопад и в алтаре, и среди народа:

Ангели с пастырьми славословят,

Волсви же со звездою путешествуют…

И неважно, что на клиросе было наклеено: «Подпевать хору не благословляется»; в такой праздник – можно и нужно. Лука подпевал тоже, то негромко вслух, то про себя, сложным словам, которые легко выпрыгивали из груди, и чудилось, что все вокруг участвуют в том, о чём поют, что в две тысячи пятнадцатый раз рождается прямо тут, из этого пения, тепла, пепла. Вначале всего было, плыло, пелось всё это, всегда, сколько он себя помнил, звучали эти и другие слова, уже неотделимые от его естества и сейчас протекавшие вместе с его мыслями, постепенно накрывая их и топя. Пение, в котором звучала великая надежда.

Христос раждается, славите.

Христос с небес, срящите…

Смешное слово ничуть не смущало.

Он стоял с приятно ноющими ногами среди света, дыма и духоты. В затылок дышали, квохтали, шептали и подпевали знакомые и незнакомые.

Лука оглянулся и увидел множество белых платочков.

Семья.

В ночи он брёл через двор в трапезную на разговение и поравнялся с фигуркой Нади.

– С Рождеством Христовым!

– И тебя! – звонко отозвалась она, вдруг остановившись, как бы чего-то ожидая.

Он смотрел на неё сквозь акварельную синеву темноты, разбавляемой фонарями. Маленькая, гордая, в белой шубейке.

– С Рождеством! – повторил Лука, подался к ней и стремглав расцеловал её жёсткое личико.

Она приняла все его поцелуи и засмеялась, и её смешок впервые не показался ему противным.

Это был Рождественский вечер, когда родные оставили его дома, за что он был им благодарен, и опять уехали в храм.

Лука налил полную чашку горячего шиповника, добавил туда мёда, включил компьютер, потом – проигрыватель, вытащил и поставил пластинку, которую никогда не слушал.

Он бил одним пальцем по клавишам, мерно и твёрдо. Возле мышки лежала помятая забайкальская тетрадка.

Луке было что рассказать, и ему ничуть не мешал молодой и отчаянный голос рядом:

Видели ночь, гуляли всю ночь

До утра-а-а-а…