class="p1">Через недолгое время дядя Сева принялся делить бухлёр: на большую чёрную сковороду легли ноги и рёбра с добавлениями картошки и нечищеного чеснока, а густой бульон он разлил черпаком по кружкам. Лука ел с аппетитом, обгладывая мослы, забивая зубы мясом и ни о чём не думая, несомый быстрым и сильным потоком застолья.

– Твой брательник, – сказал Саша.

Лука посмотрел на него с непониманием.

– Брата жрёшь, – уточнил Саша, показывая на Луку костью, и повысил голос. – Когда барана резали, у него кровь пошла.

Он протянул это гундосо, чуть заторможенно, как обвинение, и заставил всех замолчать.

Христина жалостливо всматривалась Луке в лицо. Сашины глаза нагло мерцали совсем близко.

– Ты врёшь! – громко сказал Лука, испугавшись, что нарушил что-нибудь, а Саша его подставляет.

– У тебя и сейчас…

– Врёшь! – Лука быстро потёр по ноздрям: сухо.

Саша мягко, беззвучно произнёс мат одними кривящимися маслянистыми губами.

Лука дёрнул к нему сжатый кулак, но отец Демьян сгрёб его сзади и притянул к себе.

18

– Стременная!

– Накапотная! – неслось во дворе, где прощались под сыплющим снежком и выпивали по последней возле заведённых машин.

Дядя Сева остался, а остальные поехали караваном, который вскоре рассыпался среди темноты.

Христина молча терзала руль, Лука напевал на манер казачьих песен. Вокруг не было видно ни огонёчка, сплошь черно, снежинки липли на лобовуху, и «дворники» монотонно убивали их со всхлипами.

Стекло, в которое смотрел Лука, чуть запотевало, вероятно от выпитого. Он злился на Сашу и одновременно на Христину, чувствуя, что та на него за что-то зла.

Так они отмолчали с полчаса, и напряжение передалось машине. Она затряслась, стала подпрыгивать, мотор захрюкал и заглох, и, проехав вниз по склону, «Волга» встала на ровной поверхности.

Христина достала телефон:

– Блин!

– Связи нет? – догадался Лука.

Девушка, не ответив, выскочила. Лука увидел: открыла капот. Он вылез и участливо, но беспомощно склонился рядом. От большой железной штуковины, похожей на мясорубку, шёл сильный жар.

– Посвети! – Христина передала телефон.

Лука направил слабый, в белом роении луч на её голую руку, взявшуюся за чёрный шланг толщиной с большой палец.

– По ходу, антифриз вытек.

– Блин, – поддержал Лука, не понимая церковное слово и досадуя: конечно, это старое корыто не приспособлено для таких выездов.

Телефон оледенел и погас. Снежная сухая крупка секла лица. Христина села обратно, Лука подошёл к своей дверце, ощутил скольжение под подошвой и, проверяя, обошёл машину вокруг: было скользко и гладко.

Залез, захлопнулся:

– Мы что, на реке?

– Ага, – подтвердила безразлично и вдруг взорвалась: – Да при чём тут это! Как бы нам тут не околеть!

– А разве можно?

– А чё нет-то?

Лука стал инстинктивно вдевать в петлицу верхнюю непослушную пуговицу тулупа.

– Да потеплело вроде. Да всё нормально, они нас хватятся… – борясь с пуговицей, слышал себя со стороны: жалобное отрезвление.

– Когда?! Пока туда, пока обратно… Считай, вся ночь.

Дворники на стекле чернели кривыми стрелками, оно всё плотнее покрывалось светлым слоем, от которого в машине темнело.

Зато телефон отогрелся и ожил. Лука перевел луч на Христину в её тёмной короткой куртке, даже без шапки.

– Возьми! – стянул с себя левой рукой папаху.

Она не приняла, но вырвала у него телефон и, выключив фонарик, спрятала в карман.

– А если об-братно? Пешк-ком? – застучали зубы: то ли от страха, то ли и впрямь от пробиравшего холода.

– Хрен ты куда дойдёшь.

Снегопад, похоже, прекратился – Лука заметил это в боковое окно, которое замело меньше, и сообщил с интонацией утешения, но Христина обломала:

– Значит, мороз крепчает.

Он немного совладал с дрожью и придал голосу возможную бодрость:

– Погоди! Почему? Как мы замёрзнем?

– Сам не заметишь. Сначала трясёт, потом – нет, потом засыпаешь, и всё пофиг. Под конец тепло. Это когда душа выходит.

Она говорила рассудительно и чеканно, а её местный выговор стал явственнее.

– Откуда знаешь?

– Я здесь живу. Это ты вчера нарисовался!

– Не вчера, – возразил Лука.

Он услышал её дыхание, посмотрел на неё, близкую и смутную, похожую на себя и кого-то другого, чего-то ждущую, и ощутил отчаянную нежность.

– Хрис! – порывистый шёпот.

Она молчала и дышала. Он подался к ней, обнимая толстыми рукавами, готовый целовать, расстегнуть тулуп, закутать, прижать, слиться, пусть и замерзая.

– Не надо, – голоса её было достаточно, чтобы он отстранился.

– Почему?

– Придумал тоже!..

Лука поёжился и произнёс раздельно, так, точно это могло их спасти:

– Я люблю тебя.

– Ты не знаешь меня!

– Знаю!

– У тебя была девушка. Ты сам говорил. Ты её любил?

– Да.

– И забыл!

– Не забыл!

– Ну тем более…

Он сразу пожалел о сорвавшемся признании, но на краю бездны возможна только предельная честность.

Леся иногда снилась. Как-то она привиделась в одном лице с Христиной, желанная и мучительная, это был приятный и одновременно неприятный сон, который не хотелось вспоминать.

– А у тебя кто был? – спросил он отрывисто. – Или есть?

– Точно не ты!

Они замолчали, погрузившись каждый в себя.

Лука извивался всем телом под тулупом, сжимал и разжимал кулаки, шевелил пальцами в унтах. Холод вползал через рукава и когтил спину, проводя длинные борозды.

Христина вынула из бардачка белую косынку, завязала у горла:

– Пойдём, запаску достанем.

Почему-то с появлением косынки, нелепой, как зимний мотылёк, Лука испугался всерьёз.

Вылезли, она открыла багажник, вдвоём вытащили шину и бросили.

– Зачем?

– Жечь.

– Как? – он ещё не терял любознательность.

– Бензин, бумажка, прикуриватель.

Сквозь эту формулу он расслышал, что и у неё сводит зубы.

Пар, вырываясь изо рта, казалось, не согревал, а холодил лицо.

– Надо святителю Николаю молиться, – вспомнил Лука, широко крестясь. – Святи…

– Заткнись! – она прислушивалась.

Потом он будет себя упрекать, что упустил детали, но всё произошло с той стремительностью, которая не оставляет времени на удивление.

Вдали мигнули фары, раздался длинный сигнал, из темноты выкатил знакомый фургон для перевозки лошадей и ослов.

Лука смотрел ошалело, ощущая огромное и бессмысленное, всё отменяющее облегчение.

Человек бежал к ним по рыхлому чистому скрипучему снегу, и сейчас для Луки не было человека роднее, а тот уже бросился к Христине и заговорил с ней беспокойно и шумно.

Фургон полз, таща за собой на буксире «Волгу».

– А у меня прям это… сердце не на месте, – объяснял спаситель.

Из его путаной речи Лука понял, что он вернулся, поскольку ехал первым и ждал их на каком-то повороте. Не дождавшись, двинул назад.

Христина сидела ближе к Саше и благодарно вела с ним беседу, обрывочную, не совсем понятную, частями как бы на чужом наречии. Говорили о том, что убежала охлаждающая жидкость, пробило прокладку…

Лука сонно