19

Доползли, когда светало. Днём Саша, разобрав двигатель, обнаружил какую-то трещину. Лука в этом не разбирался. Отец Демьян погнал его в утреннюю баню и жёстко отходил вениками. Наказал поспать, а сам уехал за ёлкой.

Вечером собрались в батюшкиной келье. Ёлка уже стояла в ведре с песком в том углу, где больше икон. Лука ждал, что отец Демьян отыщет и срубит высокую красотку, но эта была такой, как тут принято у деревьев, низкая и кривая. От неё терпковато тянуло хвоей, и крысы, вероятно учуяв, громче попискивали из своих домиков.

Назавтра наступил последний день года. Батюшка отслужил у себя новогодний молебен вместо привычного правила. Ёлка, которой они, так получилось, кланялись, выглядела теперь иначе. Она словно бы подросла и приосанилась. С неё свисали узкие отрезки ткани, жёлтые, зелёные, голубые, а некоторые веточки были протиснуты сквозь крупные стальные гайки. Её макушку увенчивал золотистый ковшик, каковой обычно наполняют горячей запивкой, с блестящей, начищенной ручкой.

– Я всегда детворе говорю: украшайте чем можете, – объяснял отец Демьян. – Главное, сами. Так-то веселей!

Детворы в келью набилось немало. Кроме тех, кого уже знал Лука, здесь было несколько незнакомых ребят. Оказалось, из деревни. Отец Демьян куда-то ушёл, велев ждать, и они стали толкаться возле зверинца и барабанить по ящикам и клеткам.

– Внимание-внимание! – загремел батюшка в дверях.

Голос его преобразился, громовой и густой, как изменился и он сам, облачившийся в расшитый золотом тёмный восточный халат и белую тюбетейку. Ему даже не нужно было ничего, чтобы походить на Деда Мороза, хватало голоса, бороды и простого холщового мешка, из которого он начал зачерпывать и раздавать конфеты.

– Кушайте, мои дружочки! Чтоб весь год у вас был такой же сладкий!

Дети облепили его: каждый старался получить больше.

– И тебе, моя Снегурка!

Христина захихикала, как от щекотки, принимая шоколадный батончик в красной обёртке, и спрятала в карман юбки. Одна из конфет отлетела Луке под ноги – «Коровка». Он поднял, развернул, слопал.

Отец Демьян повёл всех в соседнюю комнату, где на тарелках лежали нарезанные колбаса и сыр и были открыты консервы с горбушей. За столом поместились только дети, но батюшка нависал, метко схватывая скоромные ломтики и отправляя в рот:

– Сегодня не постимся, сегодня не постимся! – повторял он, точно убеждая самого себя.

На столе стоял графин морса, но, когда батюшка прокружил около Луки, сладковато повеяло выпивкой. Может, кагором. А может, самогоном?

Христина смастерила двойной бутерброд и сунула Луке в лицо:

– На!

Он не сразу сообразил, что делать.

– Кусай!

Укусил, как мог, широко.

– Ну ты акула!

Она доела не отхваченное им, смеясь. В этом смехе опять был тот обнадёживающий туман, в котором хотелось тонуть.

Лука столкнулся глазами с Сашей и отвёл взгляд, похолодев.

Потом, рассердившись на себя, глянул на него исподтишка. Христина переходила к поповнам по другую сторону стола, Лука быстрым шагом последовал за ней, приобнял, наклонился, зашептал на ухо. Он спросил, встречают ли они полночь, и не расслышал ответ.

– С телевизором и оливье! – повторила она громко.

Лука снова хотел что-нибудь шепнуть, но ничего не придумал и поцеловал её в шею, сбоку, невинным чмоком. Она смешливо и довольно пихнула его плечом.

Саша на том берегу стола не моргал.

У него был особенный взгляд, слишком мрачный и странный, радиоактивное озеро без дна…

Батюшка врубил старый кассетник, песню про голубой вагон, кто-то из детей ритмично захлопал в ладоши, подхватили другие… Хлопал и Лука, нисколько не заботясь о том, чтобы быть взрослым.

Это был его первый Новый год.

Он дожил до совершеннолетия без Нового года. Кому рассказать – не поверят. Наверное, даже отец Демьян удивился бы, но Артоболевские не отмечали Новый год – пост…

Однажды маленький Лука прокрался на кухню, налил воды в чашку, чтобы хоть так праздновать, и стал смотреть на циферблат, который недавно постиг, в ожидании заветной полуночи. Он включил радио, совсем тихо, и всё-таки мама проснулась и пришла, за ней нагрянул папа. Они потребовали идти спать, папе рано вставать на службу. Луку тащили по коридору, а он упирался. Под конец, зарёванному, дали в постельку очищенный мандарин и расцеловали. Но охота отмечать Новый год с тех пор пропала.

И всегда Новый год обходился без ёлки.

У Артоболевских она появлялась в рождественский сочельник, когда многие уже выносили ёлки на помойки.

Как-то во дворе мальчик-сосед стал хвастаться тем, как развешивал украшения и будет встречать праздник со взрослыми. Луке пришлось наврать, что и у него то же самое. Не хотелось объяснять, что ёлку они наряжают неделей позже.

Чёрт дёрнул этого мальчика показать на своё окно, где высоко и далеко угадывалось ядовито-заманчивое мерцание гирлянды: змеиное царство, запретное древо познания… В тот сизый зимний час почти в каждом окне мигали лукавые огни Новогодья.

– А где ваша? – спросил мальчик, переводя рукавицу на их окно, расположенное беззащитно близко, на втором этаже.

– Да вон же, – потерялся Лука.

– Где? Нет там ничего!

– Ты просто не видишь! Её ещё не зажгли.

– Что ты врёшь? Нет у вас ёлки! – мальчик даже залез на скамейку, чтобы лучше разглядеть.

В этот момент в смутном стеклянном сумраке мелькнул силуэт отца, который задёрнул штору, и – Лука знал и понял – зажёг свечу. Штора была жёлтой, и теперь от свечи окно окрасилось нежнейшим золотисто-розовым перемигиванием. Такого не было ни у кого!

– Видишь? – победно сказал Лука.

20

Эти звуки разрушили его сон. Он подскочил. Кто-то в темноте без перерыва дёргал ручку комнатной двери.

– Открывай! – крикливый голос Саши.

Открыть? Или позвать в окно на помощь? За окном стоял мрак.

Лука спрыгнул на пол и зажёг свет. Стрелка круглых деревянных часов показывала всего-то полвторого. Саша настырно ковырялся в замке, подбирая ключ. Замок лязгнул, он оказался внутри.

– Ты чё не открывал? – скользнул презрительным взглядом по худому телу, несвежим трусам, босым ногам. – Ты чё лыбишься? Смешно?

Лука понял, что и правда непроизвольно тонко усмехнулся, видя всю эту сцену как бы со стороны.

Саша схватил его за плечи и тряханул. Руки были шершаво-ледяные.

От Саши пахло чем-то крепким – опасный запах. Он глядел дико и непреклонно, сдвинув брови и поджав рот. Или под наркотой? Странные глаза…

– Ехай давай.

Он крутанул головой вбок, призывая куда-то за пределы жилища, и слабо хрустнул толстой шеей.

– Куда? – зачем-то уточнил Лука.

– В Москву твою! – Саша хлопнул по карману пятнистой куртки. – Одевайся!

Лука, которому и так не