с Иваном, архитектор – с местным старостой, а Лука, приглашённый Христиной, как на белый танец, понёс колокол с ней. Они действительно затанцевали, поднимаясь по каменной винтовой лестнице сквозь тесный и кривой проход – она сверху, он следом, – шурша одеждами о кирпичную кладку, вцепившись намертво в стылую ношу, прожигавшую варежки.

Колокола подвесили на верёвках к деревянному брусу, всё вышло на удивление споро и ловко, Лука был горд собой, но, конечно, помог опыт отца Демьяна и то, что староста всё заранее подготовил. Звонница была огорожена мелкой сеткой, как объяснили, от голубей. Лука приник к ледяным ячеям, сквозь которые всё виделось отчётливее: ярко синело небо, сверкала засахаренная сопка, над домами плыли густые дымы, отражаясь на снегу потоком сизых теней.

– Сразу сильно не бей! – командовал отец Демьян, – Его разогреть надо!

Некрупный размер колоколов давал некрасивый плаксивый звон.

Лука несколько раз дёрнул за верёвку, не чувствуя рук. Рядом, скалясь на него, ударяла порозовевшая Христина, кажется, счастливая. Они спустились, а на колокольню с улицы уже выстроилась целая очередь – отец Демьян разрешил звонить всем желающим. Первыми стояли деревенские мальчики – Луку впечатлили их щёки, тугие и пунцовые.

Он вышел из храма, прошёл несколько шагов и остановился в недоумении перед такой обычной и каждый раз внезапной красотой.

Маленькая берёза в солнечном блеске всех её веточек и ветвей.

Она даже испугала его своей физиологичностью, как картинка из учебника – артерия со множеством капилляров. Берёза была ослепительно белоснежной, но загоралась алым из-за солнца, которое заставляло щуриться и просвечивало веки.

– Дядь Лука!

Он обернулся, захваченный врасплох.

– Хорошо стоишь! – отец Демьян навёл телефон. – Дай-ка я тебя сфотаю!

Когда шли к машине, он вполголоса признался, что сделал снимок по просьбе его домашних. Это слово «домашние» неожиданно отозвалось в Луке тревожной надеждой. Неужели не только бабушка?

Он опять стал вести дневник, думая о том, что впечатлений уже хватило бы на немаленькую книгу.

Как-то ранним утром Саша завёл в специальный фургон мула по имени Дар, а Христина подвесила на стенку авоську, набитую сеном, чтобы мул в дороге не загрустил. Его повезли в подарок на стоянку, откуда, как сказал отец Демьян, привозят много овса.

Христина торжественно ехала позади фургона за рулём «Волги», Лука сидел возле неё, отец Демьян, придумавший выдвинуться аж на трёх машинах, замыкал их кортеж на «ниве» вместе с архитектором.

«Волга» потрескивала и скрипела, громоздкая, как лодка. В какой-то момент вокруг стало белым-бело и непривычно ровно, оказалось – лёд реки. Лука запереживал, но вскоре начался подъём по берегу.

Место, куда они прибыли, располагалось на возвышенности в окружении других сопок, проступавших из-под снега, как кучи серого песка. Внизу, помыкивая, брели коровы, за которыми уверенно двигался одинокий всадник на лошади – все контрастно тёмные на белом. Иногда в сторону отходили телята, он настигал их, взмахивал кнутом и подгонял.

Мул был выведен Сашей из фургона задом вперёд, тихий, с длинными загнутыми ушами, и, пока мужики его рассматривали, отец Демьян объяснял, что он лучше жеребца: упорный, выносливый, неприхотливый, любой груз перетащит… Батюшка тут же взобрался на мула и прокатился, вызвав оживление у собак, побежавших следом.

Мужики были круглоголовые, мордастые, похожие на валуны.

Расположились за небольшим столом в однокомнатном деревянном доме с наваленным на печи тряпьём и негромко игравшим радио. Отец Демьян – возле окна, рядом – Лука и архитектор, напротив – три мужика, на углу стола – Саша, а Христина – на табуретке в некотором отдалении. Стол был заставлен тесно и просто: сало, холодец, соленья, водка.

– Ты ж за рулём, – девичий острый взгляд.

Батюшка отмахнулся движением, похожим на ленивое благословение.

Из разговора сразу выяснилось, что постоянно здесь находится один человек, дядя Сева, с короткой седоватой бородой, размазанной по широкому лицу, в защитного цвета водолазке, остальные собрались к нему в гости, и всех их связывают казачьи корни.

Выпили, оживились, стали смеяться, покрикивать. Только Христина не выпивала, не закусывала.

– Постишься? – весело, сквозь звон в ушах окликнул её Лука.

– И я тоже, – наклонился к нему отец Демьян. – Главное, людей не есть.

– Так вы чё, поствуете? – сообразил дядя Сева. – Может, вам чё другого?

– Это меня эвенк один встречал… – заулыбался отец Демьян. – Прослышал, что пост у нас, говорит: «Съешь хоть курицу. Мы её для тебя без соли сварили».

– Давай барашка заколем? – по-своему понял услышанное дядя Сева.

– Давай, – легко отозвался отец Демьян. – Мы в гостях.

Когда дядя Сева поднялся с тем угрюмым выражением на лице, которое не оставляло сомнений в его намерениях, Лука спросил, можно ли с ним. Никто не возражал. Он никогда не видел, как убивают барана или ещё какую-нибудь живность. Не хотелось оставлять Христину с Сашей, но любопытство пересилило.

Загон был обнесён низкой неровной оградой. Дядя Сева в чёрной шапке, с кривым ножом кружил со стадом баранов, будто вёл хоровод. Он бросился на них, и они понеслись, шурша по снежку и сену, в каком-то мистическом ужасе. Он почти поймал одного, не успел, чуть не упал, схватился за штакетник и досадливо засмеялся. Он выглядел неуклюже и нелепо, и Лука даже понадеялся, что у него ничего не получится, но он ускорился, мелко и часто перебирая ногами, и нагнал стадо. В сторону прянул бежавший последним чёрный баран. Лука отвлёкся, приняв чёрного за жертву, но в это время дядя Сева успел зажать у забора другого неудачника, рыжевато-бурого. Он обнял барана сверху, опустил, придавливая руками и коленями, точно бы уминая и завязывая разбухший мешок.

Перед Лукой проскочил человек в камуфляжной куртке, это был Саша.

– Нормальный? – Саша взял барана за задние ноги и стал его переворачивать.

– Нормальный, жирный, – задышливо ответил дядя Сева, упираясь в белёсую голову кулаком с ножом, и приступил к делу.

Одной рукой он держал барана за загривок, а другой шуровал ножом у него в мохнатом горле. Нож сразу красно и густо окрасился. Баран резко задрыгал всеми ногами, пытаясь дотянуться до расширявшейся тёмной раны.

– Терпи, – раздался мстительный Сашин смех.

«Зачем он здесь?» – подумал Лука.

Эти последние мгновения существования были исполнены сладостной, уже потусторонней неги. А ведь Лука первый раз видел умирание… Баран обмяк с облегчением, отдаваясь сну, и прозрачный пар выплыл из раны, словно дымок гаснущей свечи, растворяясь в холодной пустоте зимнего дня.

Убийца вытирал нож о клубастую шерсть. Дня больше не было. Больше не было ничего. Всё отменила смерть. Как будто все они умерли – все вокруг. Лука отвернулся на каменные волны сопок, ощущая себя и весь мир неживым.

Когда