оказался под огромным небом, местами багровым, местами розовым, и втянул горьковатый настой степного воздуха.

Сразу явилась догадка: Саша жалок и бессилен, ничего поделать не может, поэтому всё это и наговорил.

Лука, конечно, не поверил, что его здесь так не любят, но рассказывать о разговоре никому не захотел. Ему был неприятен собственный страх, надо было ответить: «Попробуй», тоже как-нибудь обозвать, пускай бы тот на него и набросился. Он решил, что ни в чём не собирается уступать, и порадовался, что никак с ним не согласился, хотя и молча выслушал. «Теперь я точно не уеду», – подумал Лука.

Отныне на вечернем правиле он вкладывал в молитвенные слова различные оттенки мстительной издёвки.

– Господи, покрый мя от человек некоторых… – и скашивал на соперника глаз.

Или:

– Ненавидящих и обидящих нас прости… – и вздыхал.

Впрочем, кажется, таких подколок конюх не просекал.

При свете, когда все у всех на виду, Саша был малоопасен, а ночевал он на подворье редко, чаще у себя в соседней деревне, куда уезжал на машине.

Пошли дожди, поблёкли травы, ночами становилось всё холоднее. Поутру мухи уже не беспокоили, они отогревались на солнце к обеду и начинали кусаться, выщипывая кусочки кожи, и эти места мерзко зудели.

В конюшне слабел Цезарь, временами ложился передохнуть на бок. Христина говорила, что кони очень терпеливы. Вот и Цезарь терпел… Лука ждал от него ржания или хотя бы вздохов, но он был тих, не издавал никаких особенных звуков, иногда стекленел взглядом, напрягал морду и указывал ею на рану. Стало понятно, что улучшений нет и у него не вывих, а перелом, лечить который в деревне невозможно. Отец Демьян сказал, что пора избавить животину от страданий. Сделать это на подворье Христина не разрешила. Среди рассветной мороси один из трудников повёл через ворота хромого коня, прыгавшего на трёх ногах и иногда от усталости наступавшего на больную.

Пока это происходило, Христина прибежала в комнату к ещё спавшему Луке, села на кровать, заплакала и начала рассказывать. До этого он не представлял её плачущей. Он сел рядом и неловко обнял её за плечо. Она вздрагивала в такт всхлипам, клонилась к нему, а он гладил и гладил по плечу, мерно и мягко, боясь сделать лишнее движение, не желая прервать и разрушить доверительное горе. Ему было жалко Христину и жалко существо, к которому он успел привыкнуть, но вместе с жалостью он начинал чувствовать влечение к её тёплому телу, близкое мокрое лицо притягивало…

Лука прицелился и быстро поцеловал её высокий лоб.

Она резко всхлипнула, как будто благодарно, поэтому, страшась и смелея, он наклонился и нашёл её губы.

Губы были солоны, и мокры, и беспомощны, она не целовалась в ответ, но и не противилась поцелую. И он не то чтобы целовал по-настоящему, он просто прижимал её губы своими. Она дёрнула головой, ускользая и отворачиваясь, но Лука не сдался – он целовал её дальше, торопливо и часто, в висок, в угол глаза, в скулу, в самую сырость…

Она отстранилась от него и твёрдо спросила:

– Что ты хочешь?

Он замешкался, не нашёл слов и помог себе пальцами, загнув их крючками и сложив сердечко.

– Зачем? – она глядела пристально сквозь моргание.

– Затем! – от стеснения развязный, он стянул губы в трубочку и произвёл чмоканье, понимая, как это нелепо.

– Иди самогончика выпей, – она поднялась с кровати.

– Христина!

Сказать «люблю» было гораздо труднее, чем недавнее «прости».

Она стояла у дверей под тёмной подковой и ждала.

– Что ты хочешь? – она повторила с грустной улыбкой сквозь всхлипы, которые не могла удержать: – Лука?

Его имя, произнесённое вопросительно, задело в нём что-то и освободило.

– Но я тебя люблю! – громко сказал он.

Почему-то так, через «но».

Она пожала плечами, и он увидел в её влажных глазах растерянность.

Тем временем трудник протащил хромого коня через всю деревню и застрелил из ружья на огороде поповны Люды. Позднее Лука вызнал у неё подробности: слили кровь, порезали мясо и в тот же день продали приехавшим мужикам.

Сознавшись в любви, Лука полностью уверился, что это любовь, и говорить с Христиной ему стало легче. После смерти Цезаря он ещё больше помогал ей – чистил леваду, кормил вместе с ней питомцев в батюшкином зоопарке, научился варганить кушанье для собак (тошнотно пахучее варево, смесь бульона из костей и специального корма), правда, в клетку с алабаем заходила она одна.

Ему нравилась её взрослая жёсткость, бытовая уверенность, то, чего ему так не хватало. Ему нравилась её детскость, те пробелы и пустоты, из-за которых он мог чувствовать своё превосходство, такое же, какое чувствовал, когда вместо школы играл во дворе с малышнёй.

Её чарующий образ сочетался с изморозью, которая уже в сентябре прихватывала землю. Они уходили в заросли к реке, срывали с тонких веток мелкие яблочки и хрустели ими, ставшими мягче и слаще от первых заморозков.

Ему была нужна она вся, безраздельно, вместе с дыханием и душой, хрипловатым голосом и всеми её помышлениями. И чем меньше он был с ней похож, тем больше она казалась ему особенной. Луку вдохновляла её неуступчивость, причины которой он при этом понимал: юная христианка не могла ничего до брака. Но он чувствовал или убеждал себя: её встречно к нему тянет. Возможно, следовало сделать ей предложение. Такой вариант его не смущал. Почему бы не жениться? Смелый поворот судьбы. Доказательство наступившей взрослости. Окончательное освобождение от гнёта родни. Отец Демьян их обвенчает, они будут жить на подворье или уедут… Дальнейшее растворялось в желании обладать ею.

Чтобы стать ей приятнее, он даже мог бы попробовать вернуться в церковь – если это будет по-настоящему. Но что-то должно было измениться в нём, иначе он обманул бы и её, и себя.

Во время работы или прогулок на лошадях он пересказывал ей некоторые произведения, которых не было в конюшенной библиотеке, добавляя нужные детали. Благо прочитанное перед экзаменами было свежо в памяти. Истории, излагаемые с нехитрым умыслом, завершались соединением душ и тел. Например, в «Дубровском», после того как разбойники останавливали карету, напуганный старый князь помирал от сердечного приступа, и священник в тот же день повторно обвенчивал Машу – так Лука размывал представления слушательницы о церковных канонах и доказывал ей главенство любви. К его удивлению, Христина не знала даже «Евгения Онегина», для которого он тоже сочинил хеппи-энд, греховный и лёгкий: Татьяна, презрев мужа-генерала, бросилась в объятия героя, и он увёз её с собой на Кавказ – конечно, не на войну, а на курорт.