– Как ты там, моя ягодка? Совсем меня забыл? А я так по тебе соскучилась! Увидеть бы тебя, а то болею что-то… – она спешила сказать побольше, не давая ему слова. – Ты знай, бабушка тебя любит. Как ты себя чувствуешь? – она предсказуемо перешла к вопросам, которые сменяли один другой. – Как к тебе относятся? Не обижает никто?

Лука пробормотал, что всё хорошо, а она спрашивала дальше: холодно ли у них, какая температура, какую одежду он носит, как спит, чем его кормят и есть ли у него отдельная комната.

Казалось, они общались совсем по-прежнему, и ничего не случилось: он уехал несколько дней назад, чтобы скоро вернуться.

– Тебе стекло вставили? – спросил Лука и спохватился, что выдал себя, но она и так всё знала и отозвалась знакомым с детства оживлённым голосом, правда, теперь непривычно треснутым:

– Фанерой забили. Ты ведь ещё порезался, бедный, да? От столбняка-то не привит… Сан Саныч сказал, как тебя ночью встретил. Первое время шок был. Папа твой так возмутился, вообще слышать о тебе не хотел. Потом решили в розыск подавать, но отец Демьян позвонил, что ты у него. Лука… – бабушкин голос сорвался на квохтанье, и он представил её нервное морганье. – Я как узнала, что отец тебя ударил, сразу поняла, в каком ты был состоянии. А что деньги взял – я бы их тебе сама дала. Давай-ка я тебе ещё вышлю.

– Не надо пока… – пробормотал Лука.

– Ты же знаешь папу, – продолжила она увлечённо. – Он до сих пор в себя прийти не может. Говорит про тебя, что отрёкся от Бога. Всем нам запретил с тобой общаться. Скажи… – она снова квохтнула, – ты зачем иконы так?

Это была её манера разговора, переход от услужливости к упрёкам.

Лука сообразил, что из-за громкой связи бабушку могут услышать в соседней комнате. А может, кто-нибудь стоит за дверью? Пока ничего из её рассказа толком понять было невозможно, лишь бы она его не продолжала.

– Всё нормально, – сказал он чуть раздражённо.

– Мы никому не говорим. Я всем говорю, уехал в академический отпуск.

Лука помолчал и вдруг вспомнил свой страх:

– Отец Авель не появлялся?

– Письмо прислал. Мама сказала, что отец его прочитал, разорвал и велел сжечь.

Лука помолчал ещё и спросил с тайной надеждой:

– Меня хоть ждут?

Она замялась:

– Я всегда…

– Мама не ждёт?

– Да она извелась вся! Но ты его знаешь. Как он умеет… Всё растолкует. Мол, если с тобой, значит, вроде против Бога.

– И где я жить буду? – Лука раздражался сильнее.

– Можно квартиру снять, – неуверенно предположила бабушка.

– На твою-то пенсию? – Лука желчно засмеялся. – Или на даче поселишь тайком от них? А что? Отец на чердаке, сын в подвале.

– Он хочет, чтоб ты покаялся, – бабушка звучала виновато. – И ещё, говорит, должен поменяться.

– Метанойя, – подсказал Лука, вспоминая папины высокопарности.

– Не надо так про него, – она не поняла. – Знаешь, тоже как переживает! Может, ты ему напишешь?

– Нет, – процедил Лука, – унижаться перед ним я не буду. Пускай сам сначала просит прощения.

Становилась ясна бессмысленность этого разговора. Она как всегда вертела драным линялым хвостом и опять предавала, бросала его в снегу за тридевять земель. От него отреклись все. И она тоже. Просто юлила по привычке. И что обидно – его обволакивало тепло её голоса.

– Лука, – голос бабушки замедлился, – но ты приезжай. Всё равно приезжай. Обязательно.

– Я не один приеду, – сказал он с издёвкой, не понимая, кому её адресует, может, и себе. – С женой.

– Ты что, уже жениться успел? – голос её тревожно поглупел.

– Собираюсь.

– Местная кто?

– Ага.

– Ох… Этого нам только не хватало. Уже окрутила, да? – ему был знаком момент, когда бабушка начинает выпускать из себя поток сознания. – Лука, ты послушай, что скажу… Ты пока приглядись. Если я не скажу, то кто? Ты ж дитя ещё, совсем дитя, а провинциалки – они очень хитрые. В Москву хотят.

В который раз она как будто желала ему блага, слова её были простодушны, но нехороши и обидны. Она оскорбляла сейчас ту, кого он любил всё больше, единственную радость жизни. И что его напугало – это могли услышать за пределами комнаты: у двери раздался какой-то шорох.

Лука надавил сразу на несколько кнопок, пока телефон не погас.

Вернув телефон владельцу, он тихо попросил больше с бабушкой не соединять.

17

Зима наступила быстро, с каждым днём делалось морознее. Карликовая растительность в округе светилась, выстуженная насквозь, посеребрённая до последней чёрточки, мерцавшая драгоценными кристаллами. Снега стало больше, но не очень много, он лежал рассыпчатый и колючий и скрипел под ногами.

Зима добавляла хлопот. Но, словно оживившись от холода и трудностей, отец Демьян зачастил по храмам, где был настоятелем. Заодно он привозил с собой лекарства, крупы с консервами, тёплую одежду.

В странствиях по Забайкалью Лука всё время увлечённо смотрел на природу, выточенную изморозью. Казалось, зима для того и пришла, чтобы оправдать эти кустики и деревца с их жалкими размерами и кривыми линиями и превратить в сказочные вещицы. Особенно нравилось ему топтать и пинать замороженные травы, извлекая шорох. Сопки принимали зиму по-разному, некоторые совсем побелели, будто впали в спячку, некоторые нагло темнели – он порывался спросить почему, но потом думал, что, если слишком много спрашивать, так и останется чужаком.

Теперь чаще выезжали на чудо-машине, сварганенной по фантастическому плану батюшки: огромные колёса грузовика, кузов «газели» и дизельный двигатель трактора. Этот вездеход называли Малыш. На подворье у каждой машины было своё имя, напоминавшее конское: Барс, Боцман, Буря…

В конце ноября начался Рождественский пост, с едой стало скуднее, а температура падала всё ниже. Ясным морозным днём на открытом прицепе они привезли колокола в большое село, раскинутое у подножия широкой заснеженной сопки. Возле белого старинного храма необычно простой квадратной формы собралась толпа. Отец Демьян в белой ризе поверх тулупа спешно читал молитвы, пар вокруг его лица клубился второй бородой. Сильными крестообразными ударами он окроплял колокола, стоявшие на снегу на картонках, и, когда нагибался, можно было увидеть желтоватую маковку чёрно-мохнатой папахи и вышитый серебряный крест.

Колокола отлил батюшкин зять, кузнец, живший в Шилке, для чего понадобилась глина с добавлением конского навоза, чтоб звонили, как в старину. Что это значит, Лука не совсем понял, но поверил на слово батюшке и его озорной парно́й улыбке:

– Вот и коняшки наши Богу послужили!

Приехавшие разделились на пары и, захватив снизу, взялись с двух сторон за эти небольшие, но нелёгкие гостинцы. Саша запыхтел