он снова посмотрел на барана, оказалось, у того ещё исходит пар дыхания из горловой дыры, а передние ноги бессильно подёргиваются, воздетые. Значит, до сих пор живой? Дядя Сева зачем-то уважительно ощупал бараний пах и взялся за его заднюю ногу, быстрыми ножевыми движениями освежёвывая до перламутрового голого блеска. Сиреневатая плоть на кости тоже пускала пар.

– Он что, живой? – спросил Лука.

– До-олго ещё будет, сердце-то бьётся.

Баран плотно жмурился и сжимал губы в последнем забытьи, а может, бессильно чувствуя боль.

– Бедный, – вырвалось у Луки.

– Жирный, добрый, мягонький… – похвалил мужик, кромсая и сдирая покровы, и с некоторой обидой наставил: – Животина для человека. Это грех животину одушевлять.

Нож с нежным звоном заелозил у барана в тугом паху.

– У тебя шапка – это его брат, – насмешливо изрёк Саша, мимолётно глянув на Луку.

Отпилив всё, что надо, дядя Сева бросил кусок подальше. Шерстистая мошонка, чем-то похожая на ежа, лежала теперь в снегу.

Он нацепил проволоку на доску навеса и стал двумя голыми руками загибать два небольших железных крюка.

Саша сел на корточки и пошлёпал убитого по морде:

– Ну всё, поднимайся, вставай!

– Над добытой животиной худых слов не говори, – осудил дядя Сева. – Бери! Помогай, парни!

Луке пришлось присоединиться. Втроём они подняли барана: Лука с Сашей за одну ногу, мужик за другую… Было тяжело, никак не удавалось поймать крюки.

– Толкай, ишо толкай! – просил дядя Сева, сумев продеть крючок между сухожилиями той ноги, что сжимал, и закручивая вокруг неё проволоку.

Наконец он начал обдирать от шкуры подвешенную бело-розовую тушу, на которой таял снег, осыпаясь с навеса.

Он тянул кожуру всё ниже, словно очищал большую сочную ягоду, и ласково приговаривал:

– Мой хороший… Хороший… Здесь вот соколок. Прямо с шерстью на углях его, вкуснятина така…

– Сдох, петух? – проговорил Саша, чтоб это мог слышать один Лука, и мелко плюнул барану под голову, на кремнистую землю, где сгустилась вишнёвая лужа.

Лука порывисто заглянул Саше в лицо.

Тот ответил ухмылкой:

– У тебя кровь.

– Где? – Лука растерялся и, сообразив, провёл под носом.

Действительно кровь. Его или барана? Потрогал ещё раз. Его, из правой ноздри. То ли от мороза, то ли от сочувствия. Лука зашмыгал носом, запрокидываясь к облачному небу.

Шарообразное туловище раскачивалось и радужно переливалось. Светло просвечивали рёбра, голубовато – мышцы.

– Вот за это маленько оттягавай… – показал дядя Сева.

Саша просунул пальцы в ткани передней ноги, чтобы тому было удобнее отпиливать голову.

– Тяни эту… – попросил мужик.

Лука вложил персты в другую ногу, которая оказалась тёплой, даже горячей.

После усекновения головы дядя Сева наклонился, вклиниваясь ножом в бараньи сжатые зубы и раздвигая челюсти, пока до предела не растянул ему пасть окровавленными руками. Он отхватил язык вместе с нижней челюстью, рассказывая, какое это лакомство. Подошёл к забору и повесил сверху, как тряпку. Розовая тряпица со стразами обнажённых зубов.

Лука смотрел и не мог оторваться, наблюдая, как он снова потрошит останки ещё недавно желавшего спастись существа.

Он кинул в сторону светло-серый пакет желудка и будто из хвастовства наискось полоснул, открывая изумлённому взгляду Луки плотную мякоть сена с зёрнами овса. Рядом вздувались и опадали, сокращались на снегу кишки, похожие на змеек.

«Живые?» – ужаснулся Лука.

Дядя Сева развесил на заборе гирлянду разных оттенков жизни – от розового до багрового: печень, почки, лёгкие и сердце, из которого, тыкая ножом, спустил кровь, и она окропила доски.

Поодаль тоскливо пожёвывали сено пока не убитые бараны, стараясь не поднимать голов. За забором стояли лошади с морозными сединами шерсти, глядя из-под чёлок с сожалением, но и превосходством от того, что всё это сотворяется не с кем-то из их племени.

Дядя Сева оставил Сашу сторожить мясо от собак, сам ушёл к трактору, чтобы пригнать его за тушей, а Луку отправил в дом.

Лука толкнул дверь и, раздеваясь в прихожей, понял, что его приход не заметили. За столом говорили вразнобой, разгорячённые и оглушённые водкой и друг другом, но в общем шуме выделялся зычный голос отца Демьяна:

– Капец, выбился из повиновения. Ничего с ним сделать не могли. Сюда приехал – нормальный пацан. Христина ему задачу ставит – он всё выполняет. По мне, пусть лучше сломает, но сам.

– Это надо приловчиться, – согласился кто-то басом.

– Приехал, – продолжил отец Демьян, – ни ботинок нормальных, ничего, как полный лох. Лошара. Но теперь уже другой человек. Посмотрел, поучился…

– Подтянулся, – раздался голос Христины.

– Молодняк, чё ты хошь, – вздохнул архитектор. – Надо пожить, надо их потерпеть и маленечко подождать.

– Мой в деревне, – сказал басистый, – в десять лет всё умеет. Он что на коне, что на тракторе…

– У меня Вася в пять лет уже за рулём, – похвастал отец Демьян, – ногами не достаёт до педалей, но рулит уже. Он Вася уже, полный Вася!

Лука прошёл за стол, его появление никого не смутило. Только Христина грустно спросила: «Ну как?», очевидно, про барана. Лука показал ей поднятый большой палец, и ему наполнили штрафную. Он выпил всю, без остатка, как взрослый, не лох, и удержал кашель.

Вернулись Саша и дядя Сева, прикрываясь кусками мяса, как щитами.

– Какие у нас счастливые сегодня собаки… – сказал дядя Сева и занялся приготовлением блюда, которое назвал «бухлёрчик».

– Давайте за счастливых людей! – предложил отец Демьян. – Я счастливый человек тем, что мне таких друзей Господь подаёт.

Один из мужиков, налившийся свекольным цветом, с крепкой голой головой, затянул песню.

Ему подпевали все, явно зная слова – и Христина, и даже Саша. Лука слов не знал, это его уязвило, но он всё же попробовал притвориться и тоже открывал рот.

Извела меня кручина,

Подколодная змея!..

Догорай, гори моя лучина,

Догорю с тобой и я!

Он посматривал на Христину, представляя, что поётся о ней – она его змея и лучина. Впрочем, никаких лучин он никогда не видел.

Едва заунывная песня кончилась, отец Демьян затянул новую, растягивая звуки, – что-то казачье…

Пел он один, но по тому, как его слушали, вторя и кивая, становилось понятно: слова им знакомы. Завершив, отец Демьян призвал:

– Христинк, спой! – и даже намурлыкал ей первые строки: «Девка слёзы льёть…»

– Не умею я, – отмахнулась Христина двумя руками.

– Как не умеешь? А в церкви кто поёт?

– Она просто ссыт петь! – сказал Саша и коротко засмеялся собственному юмору.

Лука приподнялся над столом:

– Не смей так говорить о ней!

Саша усмехнулся, готовя какую-то новую гадость, но тут дядя Сева предложил выпить: «Взяли – подняли», и снова потекли разговоры.