пропустить народ, проводник обкалывал железные ступеньки ломом и подметал веником. Лука выходил, гулял по платформе вдоль вагона, подумывая уйти в город и раствориться в новом сюжете, и укрощал это желание.

После Новосибирска стало теплее, там нормально насыпали угля, но и воздух сделался более тёпел и влажен, небо окрасилось серым, стёкла потели всё обильнее, и тулуп пришлось запихнуть на самую верхнюю узкую полку.

Ближе к Москве Лука разжился рыбными расстегаями у бабушки, которая ехала проведать внуков на каникулах.

– Пустой, – меланхолично сказал проводник, оценивая отсутствие у него вещей.

Лука сошёл на перрон с мыслями о том, как будет упрашивать пропустить его в метро.

22

Он ждал чего угодно – крика, скандала, битья, объятий, слёз, – но ничего этого не было: они, стоя рядом в прихожей, просто смотрели потрясённо, во все глаза.

Из квартиры тянуло чем-то позабытым, но привычным.

– Здравствуйте, – хрипло сказал Лука, и сразу точно ждавшая его голоса мама прижалась к нему и, с силой нагнув, поцеловала в шею.

Отец коряво благословил и быстро перекрестился. Лука заметил, что у него слегка трясётся рука.

– Андрюш, это же чудо! И накануне…

– Чудо…

Они снова уставились на него и затрепетали, и Лука уловил исходящую от них жалобную слабость, словно он стал их старше и сильнее.

У них был такой вид, как будто он умер и вдруг явился, и они боятся лишних слов и движений, чтобы он не развеялся, как призрак.

В ноги ткнулась Чича. Лука подхватил её, вглядываясь в трёхцветную раздобревшую мордашку, она отвернулась и стала вырываться, может, из-за собачьего или лошадиного запаха. Он опустил кошку на пол, и она побежала по коридору.

– Тимоша! – закричала мама. – Иди скорее! Лука вернулся!

Открылась дверь: Лука увидел брата с непривычным лицом, вероятно, из-за очков, которых он раньше не носил.

– Привет, – спокойно сказал Тимоша, не двигаясь с места.

Родители изучали Луку, осматривали его со всех сторон, вздыхая. Папа схватился за пучок своих волос, освободил их и стал натягивать резинку на руку, щёлкая себя по коже.

Лука снял унты и остался в носках.

Мама начала что-то спрашивать, но тут же запечатала пальцем губы:

– Потом… Давай скорее в душ!

Всё было по-старому, те же трещины и бельевые верёвки, та же духота, круглое зеркало в мелкой пунктуации белых брызг… В стаканчике рядом с оранжевой новой, вероятно, Тимошиной щёткой стояла, отвернувшись, зелёная щётка Луки с засохшей щетиной.

Ступив на облупленное дно ванны, он вскинулся к верхнему углу и не нашёл той хмурой паутины, которая всегда там висела. Но ржавая труба была на месте.

Когда он вышел с полотенцем, обмотанным вокруг пояса, за прикрытой кухонной дверью звучал напористый шёпот.

– Да? – возмущался Тимоша. – После всего, да? После всего, что он устроил, да?

Лука вслушивался с огорчением и вдруг поймал себя на том, что улыбнулся: речь брата была смешной и суетливой, он старательно понижал голос, но при каждом «да?» срывался на тонкий визг.

Лука понял, что ужасно по нему соскучился.

– Ты разве не понимаешь? – шёпотом возразил папа. – То, что он вернулся, – это поступок.

– Это чудо… – с воодушевлением принялась за своё мама. – А она знала как будто, скажи?

Лука не понял, кто такая «она», но догадался, что вопрос обращён к папе и тот отвечает кивком.

Он пошёл по коридору, принюхиваясь к книгам на стеллажах, перемешанным и торчащим в той же беспорядочной гармонии.

В комнате привычное тоже было на месте, будто подёрнутое таинственной пеленой. Так бывало, когда после долгого отсутствия приезжаешь с дачи. Книги, иконы, компьютер… Только разбросанная одежда Тимоши вытеснила одежду Луки, чья застеленная кровать выглядела безжизненно аккуратно, как музейная.

Лука открыл шкаф, нашёл и надел штаны и футболку, чистые, глаженые, немного чужие.

С улицы раздался знакомый звон. Он приблизился к окну, и всё в нём вспыхнуло узнаванием: далёкая колокольня, гремящий и тенькающий трамвай с числом «43» на лбу…

Это было странно и хорошо – то, что он в комнате один, его не мучают расспросами, не ругают и вообще не трогают, быть может, боясь спугнуть.

Подоконник был привычно завален тетрадями и учебниками, среди которых взгляд выхватил пузырьки лекарств и пачки таблеток, откуда-то знакомые.

Лука не успел их опознать – из коридора донёсся скрип половиц, он догадался: мама, и открыл дверь.

– Вот, попей, я тебе шиповничка заварила. Чтоб не простыть… Как же ты добирался? Прилетел?

– На поезде.

– Господи, это сколько же? Что ж нам отец Демьян ничего не сказал? Хоть бы позвонили!

Он принял чашку и, обжигаясь, сделал глоток кислого напитка.

– Ты, наверно, голодный. Мы с Тимошей как раз в магазин собираемся, что-нибудь вкусненькое возьмём, чтоб завтра разговеться. А тебе сегодня можно… ты ж с дороги…

Лука прислушался к себе: хотя и мало ел в пути, голод сейчас заглушали нервы, и покачал головой:

– Я пока ничего не хочу.

– Может, вы с папой тогда ёлку нарядите? А то она голая стоит. Андрюш, ты не против?

– Не против, – ласково отозвался коридор.

Лука понял, что мама хочет оставить его с отцом наедине.

В кабинете отца пахло сыроватой святостью, наверное, потому что запах хвои соединился с запахами ладана и мира. Широкая рождественская ёлка отражалась в стекле сумрачного иконостаса, и казалось, что там, в глубине, продолжается лес. Она как обычно была воткнута внутрь перевёрнутого круглого столика и погружена ножкой в трёхлитровую банку. На диване ждала открытая коробка с украшениями.

Отец Андрей вытащил из ваты стеклянную рыбку с выпуклой чешуёй, повертел за голубую ленточку, нацепил на ветку и стал продвигать в колючую гущу. Лука подумал, что никогда не видел его наряжающим ёлку.

Их предок новомученик Антоний глядел с тюремного снимка неожиданно радостно, впервые так, и словно в нетерпении.

Лука сразу потянулся к той, которую водружал первым делом – восьмиконечной звезде.

Когда-то крёстная начертила и вырезала две половинки из картонки, а он помог их склеить и обтянуть серебряной фольгой. Фольга облезла, кое-где сквозил картон.

Под звездой был размякший от времени конус, который Лука с усилием надел на самую макушку, от чего сотряслась вся ёлка.

– А я помню, – отец Андрей прикрепил розовую шишку, – как ты на стул вставал…

Лука неуклюже улыбнулся и повесил бумажного ангела со свечкой-салфеткой, над которой желтели нитки, как язычок огонька. Папа, приоткрыв объятия, расправлял серебряную мишуру. Их локти столкнулись.

– Извини, – сказал Лука.

– Ты меня прости.

Они опять затихли и продолжили прицеплять игрушки.

Лука повесил синюю сосульку, отец – прозрачный шар