с блёстками искусственного снега, Лука – рыжий вязаный мандарин, бабушка сама связала, отец – фарфоровый, расписанный цветными узорами колокольчик.

– Только не вешай низко, – посоветовал сын, – а то Чича собьёт…

Лука не знал, с чего начать, но хотя бы не ощущал того стыда, который когда-то на исповеди заставлял скрытничать и обманывать. Наоборот, хотелось полнее и откровеннее излить всё.

– Пап, – он держал перед собой багряный шар, заострявшийся книзу, и видел своё кривое, уменьшенное отражение. – Можно я расскажу?

Отец как будто не услышал.

– Папа! – сказал Лука настойчивее слово, от которого отвык.

– Не надо, – отец был полускрыт за ветвями, – потом, потом…

Лука стоял перед ёлкой, видя вместо неё большую мутную водоросль, размазывая слёзы по лицу, ощущая, как повисают на носу и на подбородке тяжёлые капли.

Отец обхватил его вздрагивающие плечи, вдавил лицом в себя, в свою байковую клетчатую рубашку.

Лука потянул сквозь хлюпающие ноздри родной дух, вспомнил, как жил среди чужаков, – и слёзы побежали со свежей силой.

Он мог бы сказать слишком многое, а значит, пока не мог сказать ничего. И всё же было и то, что само просилось на язык:

– А-анечка…

– Что-что? – не разобрал папа.

– Анечка. Све-свечница. Мне сказали, что ты с ней…

Он почувствовал, что добавлять не надо, отец каким-то образом понял всё.

– Лука, Лука… – мягкая ладонь прошлась по его голове, наглаживая волосы с темечка на лоб. – Ты поверь, нет дня, чтоб я не думал о том, что тогда случилось. Я видел, как её лукавый крутит. Она всё время обещала, что, если я её выгоню, покончит с собой. Возможно, я недостаточно сделал. Но ничего между нами не было, это точно, Лука. И ни с кем, никогда, видит Бог… Я же стою у престола и служу божественную…

Он, обрывая проповедь, снял очки, и на Луку уставились голубые туманные глаза.

– Но я виноват, – он глубоко вздохнул. – И не только в этом.

– Прости, что я кидал иконы, – признался Лука. – Прости, что я украл у бабушки деньги.

Отец вздохнул, возвращая очки на нос, и затеребил веточку, ощипывая иголку за иголкой.

– Лука, бабушка от нас ушла.

А вот и главный грех.

Он закрылся в туалете и, рассматривая кафельную стену, приказал себе успокоиться, но всё равно думал об одном: как же и когда это случилось – то, о чём не решился сейчас спросить папу.

Он отчего-то вспомнил бабушкин нервный тик, частое смаргиванье. Представить её с закрытыми навсегда глазами было невозможно. Изо рта рванулось длинное сипение. Лука высморкался в туалетную бумагу.

Вернулся с мамой Тимоша и тут же ушёл вынести мусор. Лука покинул туалет и выскользнул за братом на лестничную клетку.

Тот не сразу его заметил, увлечённый запихиванием пакетов, с грохотом улетавших в пропасть.

– Чего тебе?

– Тим…

Брат встряхивал рукой, очищая её от какой-то протёкшей жидкости.

– Как это случилось? – Лука смотрел на него сверху вниз от дверей квартиры.

– Чего?

– Бабушка.

Брат издал скорбное мычание.

– Почему мне не сообщили? – спросил Лука громче.

– Мы звонили отцу Демьяну, не дозвонились. Мама даже телеграмму отправила.

– Давно?

– Второго.

– Я ехал… – понял Лука и снова спросил: – Как это случилось?

Тимоша захлопнул ковш.

– Ты же знаешь, у неё давление. Во сне… В кровати твоей, – он говорил доверительно. – Я даже ничего не слышал.

– Как в моей?

– После пожара она жила с нами. Где ей было спать? Она очень за тебя переживала. Верила, что ты вернёшься. – Тимоша поднимался по ступенькам, и его слова гулко разносились в подъезде. – Просила, чтоб мы тебя простили. Всё с ней хорошо, – он как-то застенчиво улыбнулся, ступив на площадку.

– В смысле? – Лука уставился на его веснушки в безумной надежде.

– Ну как? – улыбка брата была светлая и блуждающая. – Она теперь с Господом. – Он заглянул Луке в лицо и, заметив там что-то, перестал улыбаться: – Ты что, больше не веришь?

На кухне всей семьёй поели гречневую кашу с чаем, в молчании ложки звучали перезвоном.

– Ты с нами пойдёшь? – проснулась папина бесцеремонность.

– Вот все удивятся! – не утерпел Тимоша.

И тут же Лука представил, как его будут обступать, щупать, расспрашивать и неизбежно стыдить, даже просто разглядывая. Впрочем, пускай. Может, он заслужил…

Когда пришло время собираться, Лука выбрал в шкафу белый кашемировый свитер – маловат, зато рождественский; Тимоша нарядился в белую рубашку и коричневый костюм; мама – в тёмно-синее платье и сказала со вздохом:

– Наверное, не надо в чёрном, – и вдруг полушёпотом попросила: – Ты мне всё расскажешь?

– Конечно.

– Я так по тебе скучала. Я не спала, молилась каждый день! – её слова посыпались частой дробью. – Ну как ты? Ты ведь жил на природе? Там хоть молоко парное было? – она пугающе заморгала.

Он остановил маму нежным касанием и сказал то же слово, что слышал от неё и папы:

– Потом…

– Мы ему звонили постоянно. Он говорил, тебе хорошо, ты на конях катаешься, – она как будто оправдывалась, и, внезапно уловив в её голосе нотки отчаяния, Лука прильнул к ней и прижал к себе.

Он всё ещё не обмолвился с ней о бабушке ни единым словом, но вложил всю боль сочувствия в это объятие.

23

Спустились вниз, где за рулём «тойоты» сидела хрупкая железная Надя, которая держалась как ни в чём не бывало, словно он и не пропадал.

Лука сказал: «Привет, Надя!» – и её ледяное и колкое, сквозь зубы, без гласных «Првт» тотчас напомнило ему, какой она неприятный человек.

А бабушку не вернёшь. Где её похоронили? Надо спросить у Тимоши, но, конечно, не в машине, когда рядом мама.

Они проскочили обычным маршрутом вдоль Кремля и въехали в тесный по-зимнему переулок, где всё было на месте – старинные здания, туманное марево дома Пашкова, зелёный, присыпанный снегом купол. Во дворе, на утоптанном снегу машину поджидала группка прихожанок, из которой фары выхватили старушку-звонаря Лидию Евгеньевну, как обычно в сером. Лука вылез последним, чуть медля, надеясь, что общее внимание заберёт отец, и пытаясь стать незаметным позади Тимоши. «А где же наш Лука?» – чей-то требовательный голос подхватили другие голоса. Значит, они уже знали, что он вернулся. Он сделал шаг, и его окружила женская стайка: «Наконец-то!», «Слава Богу!», «Какой нам всем подарок!». Его хвалили и поздравляли, старались коснуться, но никто не стыдил – и он сумел почти моментально освоиться, отвечая налево-направо: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Народу в храме было ещё немного. Повсюду над иконами нависали зелёные, с проседью брови – еловые ветви с вкраплениями белых цветов. Лука,