нравилось быть перед ним раздетым, стремительно натянул джинсы и футболку.

– И этот, как его, – Саша показал головой на свитер, накрывавший стул. – Всё бери!

Он угрожающе громыхнул связкой ключей. Увесистая, остроугольная, такой можно изувечить.

– Погоди, – Лука сделал шаг назад. – Ты же понимаешь… Я у батюшки в гостях. Ты его спросил?

Попытка отступления только раззадорила недруга.

– Ты батюшку не впутывай, как его. Это наше с тобой дело. Она моя, ясно? – Саша отвёл локоть и нанёс короткий удар Луке в грудину.

Лука качнулся назад и отступил снова.

Ему показалось, что он сейчас заплачет – не от боли, а от неожиданности.

– Ясно? – следующий удар, резче и сильнее, пришёлся на скрещённые в обороне руки. – Чё ты лезешь?

Лука молчал, взглядывая и сразу отводя глаза.

– Ты чё к ней лезешь?

– Стой, – Лука упёрся спиной в стену, держа неумелый блок и придумывая, как вернее защититься.

Одной рукой Саша поигрывал ключами, другой намечал новый удар, пыхтя.

– Слушай, – Лука продолжил тоном просителя, – давай честно. Идём спросим. А? Пусть она скажет, чья она!

Конечно, это была уловка. Добраться до Христины, до большого дома, поднять её, а может, и батюшку, и там избавиться от этого…

– Сходим? – Лука отлепился от стены.

– А идём! Ваще не вопрос! – Саша поднял губу и показал редкие зубы. – У нас свадьба скоро. Это моя баба. Знаешь, как она тебя называет?

– Как?

– Малявка, – сказал он, будто что-то особо обидное.

Лука промолчал, опасаясь удара, а сам подумал: «Баба? Разве Христина баба?»

– Она спит, конечно, – вырвалось у него.

– И чё? Не соскакивай, – у Саши опять округлились кулаки. – Моё дело… Моя жена, считай.

Он шумно дышал, ему нравилось предложение Луки, это было видно по глазам, заблестевшим кошачьим довольством.

– Идём, идём… – приговаривал он. – Идём, идём…

В чёрном небе ярко твердела луна со смутными разводами. Была тишина зимней ночи, лошади помалкивали. Овчарка сопроводила их бесшумной тенью. Едва они вступили в длинный пенал конюшни, Саша, словно оробев, шлёпнул Луку по затылку, вяло, школьно. Лука уже чувствовал новую тревогу, может быть, более острую, чем та, которую вызывал у него Саша. Как их встретит Христина? Разозлится, что разбудили? Что она скажет? А если и правда решит сейчас его судьбу?

Те метры тускло освещенного коридора с несколькими фантиками на грязном полу он будет вспоминать ещё много раз.

Они миновали дверь отца Демьяна со стёртой аппликацией иконки, и Лука чуть не постучал за спасением. Следующая дверь, за которой сегодня была трапеза…

Лука притормозил возле полок с книгами и журналами. Сколько ещё не прочитано! Саша продолжал идти, вырвавшись вперёд, но вдруг замер и как-то пригнулся.

То, что донеслось до Луки, в первое мгновенье показалось ему исходящим из зверинца. Кролик? Шиншилла?

Саша сделал хищное движение всем телом и чутко приник к Христининой двери. Лука подошёл на негнущихся ногах. Сомнений не было – звуки доносились оттуда: стоны, сдавленные, придушенные, почти нереальные, как порывы ветра.

Хрипловатые, и всё же более нежные, чем её голос.

– Христин? – Саша ударил костяшками.

Наступила тишина, такая же, как на дворе.

– Христин! – Саша постучал сильнее.

– Не надо, – пробормотал Лука, чувствуя невыносимое смущение.

– Христина! – позвал Саша громко. – Эй! Ей плохо, чё ли? – вопрос через плечо.

После Лука вспоминал этот вопрос и всё, что в нём звучало: растерянность, уже возникшее знание – и нежелание знать…

Саша звякнул связкой, выудил тонкий ключ с зазубринами, воткнул и повернул.

– А ну пошёл отсюда! – каркающий голос отца Демьяна раздался из мрака девичьей пещеры.

21

Проводник был упитанный, с усами.

– Сколько ехать? – спросил Лука, поднимаясь в вагон.

– Пять.

– Чего?

– Суток.

В вагоне было холодно. Луке досталась боковушка у туалета. Холод пришибал все запахи. Замёрзшая вода почти не спускалась, и проводник то и дело прибегал в туалет с грелкой, к которой была приделана металлическая трубка, – отогревать… С потолка в коридоре свисала серебристая канитель. Столы были завалены снедью и заставлены бутылками, многие встретили Новый год в пути и продолжали пир. Луке не хотелось ни о чём говорить, но, чтобы поесть, пришлось вступить в общение и выпить водки. Он объяснял, что денег и еды нет, так получилось, истратился, а билет взял приятель, повезло, кто-то сдал свой… И всё это было правдой, даже с матерящимся Сашей, отвёзшим на рассвете на станцию, расстались почти приятельски.

Лука питался дошираком, который разбавлял кипятком, и кусочничал: от кого что.

Вокруг болтали, смотрели кино с планшетов, играли в видеоигры и в обыкновенные карты. И хотя он был малословен, а может, и благодаря этому, попутчики заводили с ним беседы, начинали рассказывать о себе. Женщина с плачущим младенцем, когда тот засыпал, пыталась исповедаться за всю жизнь…

Лука старался подольше спать, и насильно топил себя в сон, едва начинал всплывать, или просто лежал, отвернувшись, дожидаясь, когда опять сморит. Он слышал, как разгадывают сканворд, ищут что-нибудь очевидное вроде полковника из «Горя от ума», хотел подсказать, но сдерживался.

Все сходили раньше Москвы: мужчина в чёрном, не скрывавший, что только освободился, шумливые вахтовики-строители, хихикавшие между собой молодожёны-туристы, которые из Владивостока поехали смотреть красноярские Столбы.

Люди жаловались на холод, рыдал младенец, проводник объяснял, что выдают мало угля. Женщина начала скандалить, спрашивая, как ей перепеленать ребёнка, и проводник заселил их в свою спалку, где потеплее.

По совету недавнего зэка Лука постелил тулуп поверх одеяла. Надел папаху на голову, подтянул свитер на пол-лица, так что шерстяное горлышко покрывало нос.

Разгоняясь, поезд стучал множеством железных копыт, по-конски всхрапывал.

Унылая степь сменилась зеленью лесного бора. За окном белели извилистые реки. Лука всё время думал о том, что оставил, и дивился на себя, что не возмущается, не злится. Может быть, из-за избытка волнений в момент самой яркой вспышки – перегорел? Отец Демьян правильно говорил: ей нужен другой. А Лука – слепой!

Опять обманут…

В первые минуты он, конечно, испытал шок и стыд. Значит, дурак. Так всю жизнь и будут обманывать.

По внутренней стороне окна ползли струйки, за ночь тулуп примёрз к стене, пришлось отдирать, оставляя на ней клочки шерсти. На следующую ночь всё повторилось.

Удивительно, он чувствовал не ревность, а почему-то жалость к отцу Демьяну. Жалел их всех: и Христину, и Сашу…

Лежал, закрыв глаза, перебирал лица, как чётки, и всем желал здравия.

Снега за окнами становилось больше, пошли здоровенные кедры… Байкал тянулся вдоль железной дороги, покрытый голубеющим льдом. Позади озера громоздились горы, высокие, с овчинно-белыми, косо сидевшими шапками.

В Сибири были большие города. Всякий раз, прежде чем