– Позвонит, как приедет, – батюшка похлопал себя по карману подрясника.

– Он сделал, что обещал?

– Говорит, в среду пойдёт к благочинному.

– А вы откуда? – вмешался Лука.

– А мы… – батюшка боролся с салом, набившим рот.

– А мы из Горловки! – с вызовом сообщил мальчик.

От неожиданности Лука тоже набил рот вязким бутербродом и теперь разжёвывал, затягивая с вопросами, понимая, что их слишком много и все они сведутся к одному.

– А у вас не храм Благовещенья? – начал он.

– А ты откуда знаешь? – матушка взглянула на него внимательно, почти сурово.

– Ты часом не шпиён? – отец Олег со смешком стряхивал с бороды крошки.

И без промедления стал рассказывать: ну конечно, Благовещенский сгорел, как свечка, нет, мой-то Николаевский собор, старинный, очень красивый, мы сами живём на окраине, всё время стреляют, вот поэтому и решились перебраться к знакомому священнику, у которого есть где пожить. Дети будут ходить в гимназию, матушка там же учить, а я, как Фигаро, на два фронта, а что поделать, везде мои чада: эти по плоти, другие – духовные…

Чем-то он напоминал отца Авеля своим южным говором, но при этом выглядел бесхитростно и даже жалобно, особенно когда мигал из-под пшеничных бровей.

Лука не выдержал:

– Вы знаете отца Авеля?

– Отец Авель, – вдумчиво повторил отец Олег. – А кто это?

– Вы правда не знаете? – Луке почудилось, что его разыгрывают. – В храм Благовещенья, – сказал он терпеливо, – бомба попала, да?

– Нет, – возразил мальчик, – снаряд.

– Но он сгорел, правильно? Его восстанавливают, ведь так?

– Тю-у, пока разговоры одни, – по-взрослому отмахнулась девочка.

– Он этим занимается, – Лука смятенно оглядел всех, желая их вразумить и ища поддержки, – отец Авель.

– Я такого не знаю, – сказал отец Олег с убеждённой улыбкой. – А мне наш клир широко известен.

По скатерти проползла лёгкая облачная тень.

– Может, он в Славянске? – предположила матушка. – Или в Лавре?

– Славянск! – загорелся Лука. – Точно, говорил про Славянск…

– Нет, первый раз слышу про такого… – батюшка недоумённо повёл рукой, сжимая огрызок огурца.

Лука разочарованно отвернулся и отразил пустыми глазами то же, что и прежде: люди теснились на траве у дороги, по которой, посверкивая, тянулась цепь машин.

Отец Авель не был миражом. Это происходило совсем недавно: «Я строил, мне поднимать», и в ковше ладони – треснутый телефон со снимками пылающего храма. Он скоро будет, в полночь. Может, священник просто не знал его? Странно.

– А ты здесь какими судьбами? – голос матушки показался Луке фальшивым настолько, что не нуждался в ответе.

Лука продолжил молча смотреть на дорогу.

– Сало! – призывно закричал мальчик.

Лука повернул голову и увидел, как он вскочил, а следом рванула, очевидно, осаленная сестра.

Хохоча, они понеслись кругами возле скатерти, будто подчиняясь её гравитации и не в силах отбежать подальше.

– А что ты здесь делаешь? – в голосе попадьи послышалась знакомая властная неприязнь.

Откуда-то изнутри отца Олега, похоже, прямиком из пуза, весело затрезвонили колокола. Он долго копался под этот благочестивый рингтон, наконец, дорывшись до мобильника, коротко выслушал и объявил:

– Нас ждут! – метнул взгляд на скачущего сына и вдруг по-медвежьи рыкнул: – Иоанн!

Мальчик резко остановился, девочка – тоже, и даже как бы поникла.

Лука поднялся, безучастно, в полубреду наблюдая за сборами.

Скатерть с остатками еды завязали крупным узлом, подхватили чемоданы на колёсиках…

Семья исчезла, Лука остался стоять среди степи.

Надо же, не успел скрыться от своих, сразу же как нарочно встретились эти. Наверное, какой-то знак. Какой? От себя не убежишь? И почему этот священник не знает отца Авеля? Какое-то наваждение, чтобы не дать состояться их встрече…

Под низкими облачками серебрились пушистые метёлки среди всяких других трав, цветов и кустарников. Лука сел на корточки, отдирая от кедов и носков лиловые репьи. Мутноватое солнце припекало.

Он медленно пошёл, тихо шурша по траве, в некоторых местах раздвигая её, высокую и призрачную.

Мимо глаз с нервным треском проблистала цветастая, почти бирюзовая стрекоза.

Он прошёл через стан отдыхающих и ждущих, когда их заберут.

Тощий паренёк с выпуклыми рёбрами под сетчатой майкой пускал в небо длинные хвосты дыма.

– А ещё есть?

Тот измерил Луку недоумённым взглядом.

– Есть ещё покурить? – Лука повторил свой вопрос неумело и потому угрожающе.

Парень небрежно протянул желтоватую пачку с надписью «БIЛЕ СОНЦЕ». Лука, пытаясь вытянуть сигарету, смял всех её соседок.

– Ты шо плющишь? Они деньги стоят.

– Хочешь, куплю?

– Купи.

Лука сунул руку в карман и достал измятую тысячерублёвку. Ему было всё равно.

Парень округлил глаза, помедлил и мгновенно совершил продажу.

– Ой, а зажигалку можно?

– На, – парень воровато усмехнулся: – Дарю.

Он не спросил о причинах щедрости, наверное, посчитав Луку психом и остерегаясь лишних слов, способных разрушить негаданную удачу.

Пройдя сквозь горемычный табор, Лука тоже посмотрел в вечеревшее небо, как прежний обладатель этой пачки с украинским названием, и попробовал закурить.

В школе он всегда отказывался и даже презирал дымильщиков, а их хватало. «Кадить бесу», – говорила мама. А сейчас, с третьей попытки, разжёг сигарету. Так, толком не понимая, что делать с этим слишком густым и обильным дымом, он тянул огонёк, как сочок через трубочку. Полоскал дымом рот и выплёвывал, не пуская в горло.

Давя сигареты, вытащил ещё одну, но сломал между пальцами, вытянул другую и, запалив, попытался справиться с дымом.

Зачесались глаза, зашумело в ушах, и всё вокруг поплыло, превращаясь в сплошной дым.

В горле зудело, но он всё равно продолжил усердно и отчаянно пыхать, словно спешил раздуть кадило – только дуя не вовне, а в себя. Он почувствовал, как меняется с каждой затяжкой, и это было плохое, но приятное ощущение.

Этих людей и машины, столбы навеса, и будки, и железные указатели – всё заволакивала неверная дымка, хотя он уже и не дымил. Может, она ему мерещилась, а может, он просто стал замечать вяло клубившуюся пыль. Эта дымка, как соус бессмыслицы, отравляла всё, и теперь ему не хватало дыхания от самого вида и шума приграничной суеты.

Он снова забрёл в заросли, сел у какого-то узкого дерева с жёсткой мелкой листвой, снял с пояса отцовский свитер, свернул его наподобие подушки, закрыл глаза и не захотел их открывать под тяжестью усталости.

32

Лука проснулся в темноте и вскочил, испугавшись разбудившего шума и ничего не понимая.

Небо раскачивали всполохи, доносились глухие удары, наносимые вразнобой.

По земле прокатывала дрожь, как будто под степью проходило метро. Он стал тереть глаза и вдруг испытал другой страх: проспал!

Суббота, полночь, Матвеев Курган…

Который час?..

Он обмер, решая, куда бежать