очередного рака, перевернул, ловко поддел панцирь и, отломив, с хлюпаньем втянул сок:

– Вот и сгорела.

На чёрной бороде сверкали жёсткие багровые икринки.

– А всё этот блудень. Кобель в рясе! Видал, сколько баб вокруг него? Не храм – гарем. Анечка моя… Я её с детства выхаживал, болела… Я школу пропускал, с ней сидел. Я ей первые деньги дал, а она Библию купила. Тайком стала в церковь бегать. Она светлая была… не выдержала она жизни такой! Она у старухи комнату снимала, та вещи мне после смерти отдала, там – дневник…

Он наполнил пивом кружку, долил водки, взболтнул, запрокинулся в новом тоскливом глотке, длинно выдохнул.

Лука подумал, что, наверное, ему сильно не хватало выпивки, пока он жил у них в доме причта.

Авель шлёпнул на стол блокнот в синей повыцветшей обложке.

– Во-о-онмем! – возглас прозвучал громко и смутно, распознанный опытным ухом поповича.

Авель читал по складам, сбиваясь, как младшеклассник.

«Вчера о. А. говорил о том, что на Голгофе от креста даже ученики убежали, остались только женщины, повернулся ко мне и так посмотрел, что я покраснела, потому что другие увидели и стали на меня смотреть, и у него задрожал крест в руке. Потом он не подал мне крест и стал заигрывать со мной прямо при людях, видите ли, засмотрелся на мои губы. Предлог: я их накрасила, а он это не разрешает».

Не поднимая глаз, с грубым шорохом перелистнул страницы:

«Я поняла, что уже не могу всё говорить и больше терпеть, но о. А. хотел, чтобы я продолжала, он дотронулся до моей руки, таким специальным гладящим движением, при этом дразня, приглашая к большему, и сказал: “Тебе не надо меня стыдиться”, – и ещё что-то, что он тоже грешный. Он накрыл и нагнул, нагибал ниже и держал, было немножко неприятно, но я чувствовала, как он гладит меня сквозь епитрахиль».

Авель и торопился, и тормозил, и чем дальше, тем труднее ворочал языком, проглатывая звуки, ещё больше пьянея от чтения. При этом текст не был для него нов. Лука заметил, что блокнот сам открывается на тех местах, которые, видимо, открывались слишком часто, и некоторые строки расплылись.

«Не хочу больше к нему ходить! Жалею его, ругаю себя, иду. Он просто насилует меня каждый раз! Разве может женатый мужчина с детьми, вдобавок священник, так поступать? Он говорит, что главное – любовь, любовь побеждает грех. Но разве это любовь – мучать и себя, и меня? Андрюша…»

Авель лизнул палец, открыл тетрадь ближе к концу и стал читать с напором, выкрикивая каждое третье слово:

«Вчера по дороге из трапезной он нарочно от меня отвернулся и громко заговорил со смехом с Н. Она у него теперь. Всё понятно, свеженькая, а меня выкинул. И её выкинет, как выкидывал других. Неужели он никак не насытится? Мне Патриарху писать? Как всё это терпит матушка? Она терпит, а я не буду! Когда я ей рассказала правду, она ответила: “Не понимаю вас”. Он говорит, что я всё себе придумала, и просит, чтобы я ушла из храма. Я для него игрушка: сломал и играет со следующей».

Лука слушал и вспоминал Анечку, её костистое, немного лошадиное лицо; тёмные завитки волос; кровь, розовевшую на снегу…

Беззвучно летели ввысь пузырики в пиве.

Авель захлопнул дневник и улыбнулся стиснутыми зубами:

– О. А! Твой о!

Он вскочил, оттолкнул от себя стол и лавку.

Лука вылез из-за стола.

Они смотрели друг на друга, перетаптываясь на мокром полу.

– Значит, всё-таки вы, – медленно сказал Лука, – подожгли дом.

– Я сразу знал, всё получится, – Авель согнул руку в локте, хвастливо напрягая бугор мышцы. – По-другому и не могло…

– Вы ударили маму?

– Ну и? – мигнул двумя глазами.

– Но как же вы всё спланировали?

– Плана особо не было. Решил: приеду в Москву и в храм войду, дальше как пойдёт. И пошло по маслу…

– Как же Донбасс?

– Да я там лет десять не бывал.

– А фотки?

– С интернета скачал!

– Ну и для чего я тогда вам нужен?

– Как это? – кажется, ответ был отрепетирован. – Он забрал у меня сестру, а я заберу у него сына! – Авель, нелепо махнув кулаком, шатнулся.

– Я же мог не приехать!

– Ну и не приезжал бы.

Его бредовое дружелюбие было так зловеще, что, чуя нарастающую опасность, Лука предложил:

– Если он виноват, вы с ним разберитесь. Не со мной. Я ведь ничего не…

– Как разобраться? – Авель смотрел на него с каким-то невменяемым наслаждением.

– Как хотите.

– Запе-ел… – он подошёл к аквариуму.

Лука украдкой оглянулся на дверь.

– А я и думал: порешу папку твоего. Удавлю… – Лука увидел, что рыбки заметались. – Взял Библию и говорю: «Помоги!» В трёх местах открывал. Одно толком не понял, дальше думать буду. В других всё верняк! – и он провозгласил, ладонью похлопывая по стеклу. – Всяко убо древо, еже не творит плода добра, посекают е и во огнь вметают. Во огнь, всё понятно? И ещё… Бог твой, Бог ревнитель, наказующий детей за вину отцов. Вот и действую по инструкции… – крутанулся назад.

– Думаешь, ты – Бог?

– Бог? – он посмотрел поверх Луки. Вернулся к столу и принялся пить из его кружки, весь обливаясь. – Я – бич Божий. Сейчас, сейчас…

Он надвинулся стремительно и отвесно.

– Ничё… Сча ты у мя… – обнял одной рукой, а другой простым движением зажал горло изгибом локтя. – Пёр он её?

Лука схватился за этого удава, пытаясь ослабить хватку, и замотал головой.

– А других? – сжатие. – Пёр?

Лука замычал сквозь густевшую посекундно обморочную темень. Мышца размякла… Авель отпустил его, потеряв интерес, и уставился себе под ноги.

Лука попятился, продлевая мокрый след.

Авель опомнился и пошёл на него, пригнув голову, протягивая свои крепкие руки.

– Псих! – закричал Лука. – И сестра твоя психичка! – схватил со стола последнюю бутылку пива, замахнулся, перевернув и проливая.

Авель бросился лбом вперёд, и Лука, не помня себя, шандарахнул его с отчаянной силой, вложив весь ужас в этот удар.

Бутылка льдисто взорвалась о голый череп – пеной и осколками. Авель яростно заревел.

Казалось, удар ничего не дал, но вдруг, заскользив шлёпкой, он стал нелепо хвататься руками за неверный воздух.

Лука подскочил к двери и уже дёрнул её, когда раздался грохот.

Авель лежал на спине, тихо стоная.

Лука смотрел на него недоверчиво и не мог отвернуться. На глянцевитом полу блестели мокрые пятна.

В коридоре никто не встретился, на кухне что-то шинковала толстуха в фартуке. Она напевала под бульканье котла.

– Валера послал?

– Ага, – нашёлся Лука. – Просил принести… ещё водки! – он рванул