на полу под подошвами захрустела какая-то крупа и сухая трава. Лука подвинул пустую корзину с одного из кресел. Пыльная дорога вывела их из поселения, потянулись однообразные поля и силуэты сопок, будто стоявших в казачьем дозоре. Лука понял, что его неодолимо клонит в сон. Этот покойный вид за окном уже был началом сна. И в то же время он знал и мучился тем, что нужно объясниться.

Справа распахнулось зелёное пространство, посеребрённое узкой речкой.

– Мои красавцы! – отец Демьян жёстко затормозил.

На краю дороги толпились лошади и смотрели, замерев и легко поводя ушами. Среди них выделялся большой чёрный конь с пучком клевера, торчавшим изо рта.

Отец Демьян не умолкал, стараясь выложить как можно больше, и от этого Лука слушал ещё рассеяннее, и все фразы казались бредовыми и не связанными между собой.

– Двадцать лошадей, храмов двадцать пять, такие дела. У нас девки обгуляли кобыл ишаком. Недавно кобылица от осла родила. Владыка наш в Чите, ему некуда было девать своих коней, ни пастбищ, ничего, они у него дохли, он говорит: «Забери, пожалуйста», я как мог отнекивался, потом забрал. Натерпелся! Зато Бог помощницу мне послал. Я как-то смотрю: хорошо девка в седле сидит, пригодная девка. Теперь у меня трудится…

Лука засыпал, вздрагивал от очередного толчка, часто моргал и потирал глаза, видел просторы и через полминуты обратно заныривал в темень.

– Приехали!

Дверь машины была открыта, отец Демьян заглядывал в неё со двора.

Лука потянулся и виновато пробормотал:

– Джетлаг.

– И тебе не хворать! Я сам такой. Как прилечу – два дня чумной.

Он определил Луку в небольшой дом, состоявший из комнаты с кроватью и кухоньки с холодильником и раковиной.

– Для себя строил!

Первое, что бросилось в глаза и уши и в первую минуту показалось ерундой, очень быстро превратилось в настоящее бедствие. Отец Демьян ушёл, пожелав ему сладких снов, и, хотя Луку тянуло, не раздеваясь, упасть на кровать, он понял, что не сможет спать из-за тех, наедине с кем оставлен. Мухи…

Их было так много! Столько он ещё никогда не видел! Узкие длинные ленты свисали почти до пола, густо усеянные мушиными мощами и некоторыми ещё живыми, судя по шевелению, особями. Но основная масса тварей кружила бесстрашно и беспрепятственно. Мухи перебирали лапками на потолке и на стенах, ползали, громко перемещались в воздухе, сталкивались, бранились, садились, снова летели, обвинительно что-то доказывали ему и лезли в лицо. «Они от дерьма!» – в ужасе догадался Лука, засекая изумрудный блеск прожужжавшей совсем близко, и тошнота ударила в глотку. Он убедился, что их гораздо больше на кухне, где было светлее и попахивало съестным, плотно закрыл комнатную железную дверь со стеклом, и повернул защёлку. Мухи стали садиться и чернеть с той и этой стороны стекла, будто в знак демонстрации своей силы. В комнате был полумрак из-за коричневых штор, Лука отдёрнул их, открыл окна – может, кого изгонит? – повернул выключатель, окрасивший стены жёлтым слабым светом. Стены состояли из выпуклых деревянных долек с протянутыми между ними грубыми канатными верёвками. Под потолком висел металлический коричневый абажур. В углу над кроватью пестрели иконки. Лука развязал узел свитера и, держась за рукава, размахнулся и вдарил по низкому потолку. Мухи взвились, бросились врассыпную и закружили. Лука стал садить по стенам. Обегая комнату, он боднул головой ленту и чуть не прилип волосами. Так просто с ними было не сладить – даже сражённые и оглушённые, они вскоре очухивались и снова поднимались.

Лука отчаялся. Он погасил свет, разделся, кинул одежду и свитер-мухобойку на стул.

Он залез под одеяло, натянув его по самую макушку. Было душно и жарко, но он терпел. Одеяло пахло затхло и своим весом давило на кончик носа, которым он часто дышал. А вдруг задохнётся?

За пределами убежища слышалось жужжание, которое, казалось, нарастало, словно всё мушиное царство ополчилось теперь на него. Этот звук странно убаюкивал.

Проснувшись, Лука обнаружил, что сбросил одеяло, и подлые твари, переговариваясь, щекочут ему губы, и грудь, и почему-то особенно ноги.

Комнату заполняли лёгкие пепельные сумерки. Пошатываясь, он оделся и вышел на кухню, стараясь не замечать жужжание.

Толкнул дверь на улицу, и сразу повеяло прохладой, сладковато запахло степью, навозом, травами… С крыльца, поверх металлического забора он увидел молочно-белый ослепительный всполох и затаил дыхание. Ожидание не обмануло: новое зарево вспыхнуло и погасло, яркое и беззвучное, что добавило видению жути. Ещё вспышка…

– О! Отец святый! – отец Демьян стоял посреди двора, белея длинной рубахой. – Ну как, отдохнул?

– Да, да… – Лука постарался звучать бодро.

Даже в полутьме было заметно, что двор представляет собой огороженный круг. Темнели постройки, некоторые явно не достроенные, стоял зелёный фургон, рядом несколько машин, почему-то белая советская «Волга» и большая остроносая моторная лодка, мрачно высилась куча, на которую Лука настороженно косился, раздавалось лошадиное ржание…

Лука подумал, что сейчас можно объясниться, и уже приготовил фразу, но в это время загрохотало железо отодвигаемых ворот. Во двор медленно друг за дружкой въехали два грузовика с кузовами, доверху нагруженными снопами сена, круглыми и серыми, как мотки шерсти. Новая вспышка озарила небо. Грузовики сделали полукруг и растворились где-то там, где звучало ржание, к которому добавился деревянный треск, словно лошади хотели откуда-то выбраться.

Может, сейчас?..

– Отец Де… – начал Лука.

Из глубины двора к ним направлялись двое.

Они подошли и остановились в нескольких шагах от священника, смирно, исподлобья на него глядя, мужик и парень, похожие на отца и сына. Луку они будто не видели. Оба приземистые, коротко стриженные и скуластые. Отец Демьян начал с ними балагурить, обсуждать что-то по работе, Лука стоял, слушая и не слыша сквозь созерцательный ступор, помогавший немного освоиться.

– Если он ещё раз… ты ему дай поджопника хорошего… скажи: батюшка благословил…

Тот, что постарше, довольно захмыкал.

– Работник наш, – представил отец Демьян.

– Иван, – руку смяло короткое, но жёсткое мозолистое пожатие.

– А это наш женишок, – театральный шёпот.

– Саша, – с хрипотцой назвался парень, его пожатие было никаким, слабым касанием.

Они обсудили, пойдёт ли дождь, хорошо бы, и когда сгружать сено. Затем двое растворились в сгустившейся темноте, а отец Демьян, как бы продолжая разговор с ними, пожаловался на засуху, из-за которой трава повяла и негде нормально косить.

– Отец Демьян, понимаете, такое дело…

Священник, что-то почуяв, боком, внимательно и при этом с нетерпением надвинулся на него.

Лука стал говорить, что его достали, жить так больше нельзя, переходя с пятого на десятое, стесняясь того, что сбежал из дома, однако несколько раз это