– Я давно хотел сюда… пожить жизнью… нормальной… Помните, вы меня звали?

– Звал, – весело сказал отец Демьян, глядя себе под ноги. – Выдать тебя придётся.

– Кому?

– Батьке твоему, – и посмотрел прямо. – Да ладно, не переживай, я с ним улажу. Я всегда говорю: дома гость, значит, дома Бог.

– Только пока… – Лука собрался с духом для нового признания, – можно я не буду в церковь?

Пауза совпала с очередным всполохом. Священник издал что-то вроде смешка:

– Как хочешь… Но ты учти, у нас все спасаются. Если не в храме, значит, по-другому. В нашем хозяйстве все что-нибудь делают. Коней кормят, траву косят, дрова рубят. Так что, чур, потрудись.

– Я понимаю, – закивал Лука и на всякий случай уточнил: – Правда, я не всё умею.

– Постепенно, брат, – голос отца Демьяна стал задушевным, – полегоньку. Думаешь, я сам всегда всё умел? Ничего не умел!

– Отец Де…

– Чё?

– А где у вас туалет?

Подворье скудно освещали узкие лучи нескольких прожекторов, и надо было ступать осторожно, чтобы не споткнуться о кирпичи, куски бетона и прочий строительный мусор, однако провожатый шествовал стремительно. Они прошли мимо тяжёлой навозной кучи, как оказалось, присыпанной сеном, среди горок песка, земли и опилок, обогнули круглое строение с железным коричневым куполом, похожее на космический корабль. За ними беззвучно следовала собака, худая овчарка, которая нехорошо поглядывала на Луку, и он старался держаться поближе к священнику. Раздался грубый лай, загремела цепь, проступила клетка с большим белым негодующим псом. Заржали и затрещали о доски лошади. Железный шкаф без двери располагался примерно между ними – грозным алабаем и беспокойными лошадьми.

Лука облегчился в смутно различимую дыру в полу, покинул сортир, отец Демьян куда-то делся, возвращаться пришлось самому, быстро, но всё же не слишком, дабы не раззадорить овчарку, что провожала его до самого крыльца. В комнате был зажжён свет. У стола хлопотали две девушки, дочери отца Демьяна, которых он видел сегодня в трапезной храма, пухлая и хрупкая. На столе у стены, застеленном клеёнкой, был собран ужин, испускал пар электрочайник и звучало знакомое жужжание. По столу сновали мухи, густо лепясь на еду. Они особенно ярко чернели на желтовато-маслянистых варениках и больших кусках светлого, пористого, с крепкой корочкой хлеба.

Лука сел за стол, вымучивая улыбку, и немедленно начал отгонять мух.

– Спасибо большое. Да я не особо голоден. Чаю можно, наверное. Спасибо, спасибо…

С ужасом он увидел, как они шуруют в мелко, заботливо нарезанном салате из огурцов и помидоров, не спеша оттуда выбираться.

Лука подумал: а не ошибся ли в своей просьбе об убежище. И вместе с тем как-то удовлетворённо окинул взглядом комнату, будто играет в кино. Он часто слышал и запомнил: испытания хороши для прозы. Если не страдать, откуда же набирать материал?

Он стал прихлёбывать чай, стараясь отвлечься от мух на девушек. Обе были по-своему симпатичны, но в их пустоватых глазах и спокойных лицах было что-то как бы бесполое, ставившее перед ним заслон. Лука бы не удивился, узнав, что они монахини. Он стал спрашивать их о жизни, они отвечали бесхитростно и ясно, оказалось, что у каждой по двое детей.

– И у вас двое? – недоверчиво спросил он, разглядывая хрупкую, похожую на девочку, чью взрослость выдавали разве что лёгкие морщины.

Зажатая, с льдинками в голубых глазах, она сказала, что муж учитель физкультуры в школе. У щекастой брюнетки, губы которой трогала усмешка, муж оказался кузнецом. Они называли друг друга нянями, потому что привыкли нянчиться с детьми, своими и чужими.

– Я как-то говорю: Люд, а она молчит. Люда-а! Смотрит и не понимает. Привыкла, что няня! – рассмеялась полнотелая. – Вы чего не едите? Не отравились?

– Мухи, – не выдержал Лука. – Они у вас всё лето?

– До зимы.

– Не привык просто, – он виновато развёл руками, на миг потревожив этим жестом обитательниц салата.

– Так от них же не умирают, – успокоила худышка.

Девушки ушли, Лука отнёс миски на кухню и заглянул в холодильник. Он просунул голову поглубже и стал изучать содержимое. На его счастье, обнаружилась бурая палка колбасы. Он достал из ящика большой нож, рубанул кусок, очистил от шкурки. Вкус и запах фальшивого мяса. Лука заполнял дряблой дешёвкой рот и быстро двигал челюстями, надо было забить голод. «Всё равно калории. Силы…» – думал, грубо, наискось отхватывая следующий кусок.

Как жить дальше с мухами, он не понимал. Чёртова брезгливость. Но вот на даче у бабушки же грязно, антисанитария, а его не смущало, привык. И лоскут с мухами у неё висел. Или мухи у неё были другие? Ну да, здешних гораздо больше, и они наглее, но может, и тут привыкнет… Правильно сказала девушка, от этого никто не умирал. Что ж, может, скоро он дойдёт до такого состояния, что будет есть совместно с мухами, за компанию, без заморочек. Но всё-таки не хотелось бы настолько меняться.

В холодильнике краснело несколько тонких стручков перца. Лука ополоснул их над раковиной.

Опять нагнулся, головой в холодильник, отрезал ещё кусок и стал его жевать вприкуску с огненным перцем, хоть так отбивая противный вкус. Вдобавок ему представилось, что перец может дезинфицировать кал, частички которого мухи оставляют повсюду.

Он ел без спроса, но отогнал эту мысль. Всё, что в этом холодильнике, предназначено ему. Лука погасил свет и лёг в кровать, мухи в темноте затихли.

Ночью он пробудился и побрёл в туалет с медленной осторожностью, застывая и прислушиваясь. Стало прохладно, воздух наполнял каменистый дух степи. Расплывчатость очертаний придавала всему тревожности. Прожекторы больше не горели, зарницы не сверкали, зато всё небо было усеяно звёздами, резкими и, как ему показалось, жестокими. Когда он почти добрался до железной коробки, в том месте, где стояли кони, поднялось шумное волнение, судорожно заскребли землю, и Лука разглядел, как одно животное громоздится на другое, словно бы в темноте возникло чудище, какой-то мифологический гибрид. Он отвёл взгляд и совсем напрягся. В этом нельзя было ошибиться: возле белой «Волги» колыхалась одиноко пасущаяся лошадь, поодаль у грузовиков бродили ещё две. Их выпускают на ночь? А что, если большого пса тоже выпустили? В туалете было черно, и наугад, доверяясь вони, он помочился куда-то, может быть, не туда. Кто-то задышал за порогом, кто-то там шевелился, ткнулся в стену… Лука обмер и в ожидании стал смотреть на выход, вовне, где было на несколько тонов светлее. Подождав, сжал зубы и кулаки, вышел из туалета и сразу наткнулся на него – он ждал, серый, блестя внимательным глазом, подняв свои длинные и широкие уши. «Осёл!»