с короткими рукавами, на босых ногах шлёпанцы.

– Где мы? – голос Луки прозвенел.

Отец Авель, кажется, хотел ответить, но отошёл к столу, уселся на лавку и хлопнул рядом с собой:

– Отдохни!

Лука, обойдя стол, опустился напротив.

– Я здесь живу, – отец Авель первый раз улыбнулся: знакомым клыкастым оскалом.

– Здесь? – Лука почему-то перевёл взгляд на аквариум.

Затянулась неприятная пауза.

– Устал небось? – монах вылез из-за стола, открыл дверь, высунулся в коридор и крикнул: – Нануля! Неси!

Не успел он вернуться к столу, словно того и ждавшая, в комнату вплыла толстая чернявая женщина с подносом, похоже, та самая, которую Лука видел на кухне.

Поднос опустился на стол: блюдо с горкой блестящих раков, четыре открытых бутылки пива, две пустые кружки, графин водки и две рюмки.

– Люблю сам наливать, – признался отец Авель и наполнил кружки, доверху, пока они не покрылись пенными шапками. – Поздний ужин. Или ранний завтрак… – он поднял за клешню парного рака, и в пиво скатилось несколько капель.

Он смочил губы в пене и, крутя раком, вдруг с прерывистым смехом сказал:

– А у раков целая иерархия – знаешь? Архиерей, поп, дьякон, алтарник-малявка… Это я сам придумал. Эти вот – дьякона, манычские, самые сладкие. Их сетями ловят. Водятся они в грязи, в муляке. Я с детства раков ловил. Заходишь в чёрную муть до пупа, шаришь по дну медленно, а нашёл нору – суй туда руку. Рак сидит клешнями вперёд, бывает, хвать за палец, а ты терпи, тащи…

Отец Авель потянул за клешню другой рукой, оборвал, с хрустом впился зубами:

– Запомнил? Раки живут в муляке, – и отплюнулся рыжими осколками.

«Ракá», – вспомнилось Луке.

Ему было немного обидно, что отец Авель даже не хвалит за то, что он осмелился покинуть дом, добрался до этих мест, нашёл…

Пока монах разглагольствовал, Лука разглядывал его с тайным подозрением: а не обознался, не обманулся ли, не двойник ли это. Вроде тот же, но с укороченной бородой – видимо, срезал опалённые кончики – и лысой башкой, на которой не по-монашески аккуратно сбриты остатки волос. Это он, конечно. И глаза воспалённые, как на пожаре.

Голубоватый червячок жилки там же, возле виска.

Монах взялся за арочный хвост. Надкусил, отшелушил покров, вытащил тёмную полоску острым когтем и стал жевать мякоть.

– Ты чего не ешь? – перехватил взгляд Луки и догадался: – Не умеешь?

– Не хочу. Давайте поговорим нормально!

– О чём?

– Обо всём!

Луке показалось, что он почти кричит, но отец Авель, не услышав, приложился к пиву жадным засосом и продолжил говорить о той же чепухе: обычно от раков рот горит, ведь у них пупырышки, а вот манычские не такие, всё у них ровно, гладко, хоть и мелковаты.

Он сунул в рот лакомое туловище, выдавливая, грызя и обсасывая, роняя капли и кусочки.

Лука загремел лавкой, начиная вставать:

– Вы… Вы обещали…

– Чё? – монах скосил взгляд на свою майку, заляпанную свежей ржавчиной.

– Всю правду…

– Я?..

Он схватил Луку за плечи, усаживая.

Разлил по стопкам, опрокинул в себя, запил пивом, резко крякнул. Лука пригубил водки и поморщился.

– Сачкуешь, – приметил отец Авель. – Так ты никогда взрослым не станешь.

И принялся опять рассказывать о своём – родился в Таганроге, там по блату ходил на взрослое кино, мать билетёршей была, она всегда говорила: «Валерка, будь путёвым».

– Валерка, – растерянно повторил Лука.

А папаня – артист, так все звали, катала, лучший картёжник, командировочных нахлобучивал.

Отец Авель звякнул щелбаном о кружку, по которой вверх и вниз ползали его сырые пальцы.

Папаня бросил их, а вскоре нашли мёртвым, голову пробили…

Отец Авель увлёкся рассказом, переходя с одного на другое. В драматичных местах он растягивал важное для него восклицание, как бы завывая навстречу ветру.

– Приятель отца затянул в дело. Коммерсы тогда косяком шли… Мы разгоном занимались. Ра-а-азгон!

Всё чаще подпуская матюги, от которых Лука ёрзал, он излагал непонятные сюжеты: к кому-то приходили, кого-то ломали, кто-то хотел его сломать, а кто-то говорил: «Валер, ну даёшь!»

– Козлов всегда наказывал! – торжествующе обвёл комнату вытаращенными глазами. – Короче, я его сде-елал!

Выпил рюмку, скривился, подождал и заговорил чётче, медленнее:

– Все мои или сели, или легли. А у меня сестра была набожная, меня отмаливала, сговорилась с монастырём. На Алтае… Братии негусто, но всё есть: огороды, скотина, пекарня… Я и скотник, и столяр. На службах настоялся, наблатыкался. Баб, конечно, не хватало, ну мы плоть умерщвляли. За год ни разу мяса не ел. А что в монастырях процветает, ты сам небось знаешь…

Луке стало совсем неуютно, но отец Авель продолжил о другом:

– Стучат да смиряют! Каждый лезет игумену услужить. Игумен-то карусель мне устроил: не так посмотрел, не так поздоровался, походка ему не та… Отправил на исправление чистым воздухом подышать, в скит лесной. Я там чуть с голодухи сам себя не сожрал. Ясное дело, линять надо. Только перед уходом в зенки его конкретно так заглянул. Сразу забегали… Недавно его в интернете смотрел. Подох он уже!

От этих новых вскриков у Луки стала дрожать нога.

– А когда вы монахом стали?

– А никогда, – отец Авель ухмыльнулся, мокро и криво. – Ряженый я.

– В смысле?

– В смысле, игра всё это, – шумно отхлебнул. – О монастыре не жалею. Хоть с курением завязал. Вот с бухлом не выходит.

Лука потянулся к своей кружке, золотившейся над расколотыми рыжими доспехами. У пива был рачий привкус.

– Дома быстро приняли. Стали ломать, но я молчал, наисповедался. Восьмёру отмотал. С начальством не дружил, зато мученики в авторитете. Только за это время сестрёнка моя любимая… ушла… и мама тоже…

Эти слова прозвучали негромко, руки Авеля размякли. В тишине он изучал остатки в кружке. И вдруг бешеным движением выплеснул их полукругом на пол и бахнул донцем по столу.

– Что случилось? – спросил Лука тихо.

Авель поднял глаза:

– Сердце.

– У обеих?

– У мамы. Сестра в Москву поехала. Мощи привезли… Она мне письма писала. Отстояла очередь, приложилась, а потом пошла гулять, ну и набрела на храм. Ваш…

– Наш?

– Там как раз служба кончилась, отец твой проповедь толкал, подошла она к кресту и как эта самая… примагнитилась… Я по письмам видел: плохо ей. Такое иногда писала! Она ж девчонка совсем была. Спасать надо было, а как я мог? Когда узнал, каждый день думал: выйду – разберусь…

– Как её звали?

– Да сам знаешь как…

Лука, конечно, догадывался, но не мог произнести просившееся на язык. Его хватило только на первую букву.

– А… – он осёкся. – Свечница?

– Это вы её к свечкам приткнули.

В аквариуме мягко булькало.

Авель взялся за