голову Сокольский. Судя по непривычно широкой улыбке, он тоже был рад встрече. Идущая рядом с ним Агнешка переступила с ноги на ногу, неуверенно посмотрела на Ирену, потом на отца.

— Ну? Что же ты? — тот ласково подтолкнул девочку рукой.

— Добрый день, пани Ирена, — послушно повторила Агнешка, изобразив неловкий книксен. Платье на ней было темно-синее, из душной жесткой шерсти. Оно больше походило на гимназическую форму, чем на наряд для прогулок, и белый кружевной воротничок совершенно не исправлял ситуацию.

— И тебе добрый день, — кивнула Ирена. — Ну что? Как прошел званый ужин?

— Какой… — растерялась Агнешка. — Ах да! Отлично прошел. Исидор был очень любезен.

— Приятно иметь дело с хорошо воспитанным джентльменом. Даже если этот джентльмен заяц, — улыбнулась Ирена. — А что ты сейчас учишь?

— Как себя в театре вести. Если пришла с семьей или с кавалером.

— Очень важная тема. Особенно тот раздел, что про кавалера. Это я тебе как эксперт говорю, — Ирена подмигнула, и девочка расплылась в улыбке. — И как? Много запомнила?

— Пока не очень. Но я стараюсь!

— Вот и молодец, — неловко погладил дочь по плечу Сокольский. — Учиться нужно со всем прилежанием, воспитание и хорошее образование — залог твоего будущего счастья. — А теперь иди погуляй. Вон там пруд, покорми лебедей.

Опустив руку в карман, он передал Агнешке свернутый из бумаги кулечек. Та, ухватив пакетик, бросилась было прочь — но тут же опомнилась и перешла на степенный шаг. Как и подобает благовоспитанной паненке.

— По-моему, вы слишком строги, — покачала головой Ирена. — Агнешка — всего лишь ребенок.

— Не такой уж ребенок. Совсем скоро ей будет девять, — нахмурился Сокольский. — Через три года Агнешке придется выйти в свет. Нужно, чтобы она произвела на людей правильное впечатление. Не забывайте, кто ее мать.

— Ох. Простите.

— Ничего. Вы росли в нормальной семье. Конечно, вы о таком не задумываетесь. Но Агнешке придется стать безупречной. Все будут искать в ней черты матери.

— И найдут их, как ни старайся.

— Да, пожалуй, — Сокольский замолчал. Он неспешно шел по тропинке, подстраиваясь под короткий шаг Ирены. Аллея загибалась дугой вокруг озера, из-за стриженных стеночкой кустов бирючины открывался вид на тусклую сероватую воду, камыши и мостки. Перед мостками курсировали три лебедя, белых и пухлых, словно подушки купчихи. Агнешка, свесившись через перила, швыряла им крошки. Лебеди неспешно склонялись, вытягивали шеи и подбирали хлеб из воды с таким видом, будто делали одолжение.

— А может быть, вы и правы.

Ирена, вздрогнув, обернулась к Сокольскому.

— Что?

— Может быть, вы и правы, — повторил он. — Может, я действительно слишком строг к Агнешке. Не знаю. Я совершенно не разбираюсь в детях.

— Да я, в общем, тоже.

— Нет-нет! Вы женщина, вы такие вещи сердцем чувствуете. Тогда, на кухне — как легко вы сумели успокоить Агнешку! У меня так никогда не получалось. Все эти разговоры, подходы, игры. Я не умею такого.

— Вам и не нужно. Вы же отец. Просто обнимите дочь, этого достаточно.

— Вы думаете?

— Уверена. Никакие подходы не сравнятся с объятиями отца, — улыбнулась Ирена.

— Хм. Пожалуй… — ошеломленный новой идеей, Сокольский несколько минут шагал, глядя перед собой пустыми глазами. — Да, вы правы! Именно так и следует поступать. Не всегда, конечно, нельзя баловать детей. Но изредка, в минуты особого душевного волнения… Да, именно так! Я же говорил — вы замечательно разбираетесь в детях!

О да. Замечательно. Для теоретика. Ирена коротко дернула ртом, сдерживая болезненную гримасу.

— Я думаю, это универсальное правило. Взрослому человеку в минуты особенного волнения объятия тоже не помешают.

— Возможно, — Сокольский, скосив на нее озадаченный взгляд, замолчал. Волны плескались в бетонные сваи, лебеди белыми пуховками скользили по воде, Агнешка, уперев подбородок в перила, улыбалась им мечтательной улыбкой.

— Со мной очень сложно?

— Что? — растерялась Ирена. Вопрос, внезапный, как печеночная колика, совершенно не вязался с темой беседы. — В каком смысле?

— В прямом. Вы новый для меня человек — не старый друг, не родственница. При этом вы меня знаете достаточно, чтобы составить собственное мнение. Вам сложно со мной?

— Нет. С чего бы мне было сложно? — Ирена все еще не понимала, куда клонит Сокольский. Они разговаривали о воспитании детей, о будущем Агнешки, о пользе объятий. Как из этого следовало, что с Сокольским должно быть сложно?

— Не знаю. Просто… Я, наверное, немного сухарь. Или много, — по губам Сокольского скользнула невеселая улыбка. — Не умею шутить, не умею быть легким. Всегда говорю о делах, занудствую, поучаю. Даже на прогулку вас пригласил, чтобы беседовать о социальных вопросах. Вам тяжело это терпеть?

— Терпеть? Да почему же терпеть? Мне интересно беседовать о социальных вопросах!

— Допустим. Но я же действительно всегда о работе говорю. Или своей, или вашей.

— Это мне тоже интересно! Вы опытный специалист, ваши советы всегда были очень полезны.

— С практической точки зрения — возможно. Но… вы ведь женщина. Разве таких разговоров вы хотите с мужчиной?

— Ну, знаете! — вздернула подбородок Ирена. — Женщины — они разные. Одной так нужно, другой эдак. Может, я романтическими бреднями по горло накушалась! Может, я всю жизнь мечтала о работе поговорить!

— Очень странные мечты — для девушки вашего возраста.

— Уж какие есть. Я хотела стать сыщиком — и я им стала. Почему же мне об этом не разговаривать?

— Хм… — светлые брови Сокольского сошлись на переносице. — Если рассмотреть вопрос с этой стороны… Да, пожалуй, что так. И все же. Разве вам не хотелось бы, чтобы я… эм-м-м… стал более непосредственным? Проявлял больше эмоций?

— Нет. По-моему, вы замечательный. Умный, чуткий, надежный…

— Я? Чуткий? Не сказал бы. Мне всегда было сложно поддерживать чувствительные беседы.

— Чуткость и чувствительность — вещи разные. Можно три дня рыдать о большой кошечке, а можно отнести кошку к врачу. И вылечить. Первое — это чувствительность. Второе — чуткость.

— Но разве…

— Нет. — решительно оборвала его Ирена. — Вы не кажетесь мне ни скучным, ни черствым.

Возможно, чересчур сдержанным. Но не черствым — точно.

— Кстати, о совершенно не романтичных, убийственно серьезных темах. Мы собирались обсуждать социальный вопрос. Вы не передумали?

— Шутите? Конечно, нет. Я даже тезисы подготовил, — Сокольский, сунув руку в карман, помахал в воздухе тетрадным листом. — Совершенно не занудные тезисы, как вы понимаете.

— Нисколько в этом не сомневалась. Итак — вы действительно полагаете, что бедность можно побороть законами?

— Именно так! На месте короля я ввел бы обязательное страхование. Каждый рабочий отчислял бы небольшой процент своих доходов в государственный фонд. А потом, потеряв место, получал бы оттуда выплаты. В течение, скажем… полугода.

— Но рабочий может просто