class="p1">Мешки были развязаны и разверсты посреди храма. Двое поднимали хлеба и протягивали подходящим. Сначала те, что с детьми. Некоторые просили по несколько кирпичей. Меньше было чёрного, вернее, по цвету серого, он лежал на дне, и приходилось выгребать его, забивая ногти крошками. Лука потел и кланялся мешкам.

– Сами бы спекли, муки нет… – прошелестела женщина, русская кроткая азиатка.

Христина раздавала хорошо, ловко, спортивно, в тёмном румянце, с влажными чёрными прядками, что выбивались из-под накинутого белого платочка. Рядом с местными она смотрелась особенно выигрышно.

Хлеба хватило всем, а для остатков сразу же нашлись желающие. Когда закончили, до Луки донёсся крепкий резвый топот. За окном, переливаясь блестящими мышцами, проскакал чёрный жеребец. Там же в окне в синеющих водах разлива купались коровы и выступали на траву вальяжно, как индийские, поворачиваясь светлыми боками.

Что-то заставило Луку отвлечься, что-то беспокоящее. Саша стоял у подсвечника и мрачно смотрел в упор.

На обратном пути отец Демьян взялся первым делом переправить женщину, которую на другом берегу встречал муж. Чем-то она болела, сказали: вроде эпилепсия. Её от лекарств отрезал потоп. Она с трудом, при помощи мужиков, забралась в лодку и сжалась там, под жилетом, с осунувшимся потусторонним лицом. Лука смотрел, как движется лодка, вслушивался в удалявшееся гудение, и думал: а что, если их перевернёт посреди реки, отца Демьяна в долгополом одеянии и эту окаменевшую? Как они поплывут?

Доставка больной совершилась благополучно, следующими были Христина и Саша, последними архитектор и Лука.

Он спрыгнул на землю и пошёл, покачиваясь, довольный, что испытание позади и поучаствовал в настоящем деле.

Подошёл к открытой «газели», снял жилет, заглянул в салон… На шею ему упало что-то холодное и мокрое и раздался близкий смешок. Лука подумал: водоросль, инстинктивно схватился за эту липкость и обернулся: в руке у него был пятнистый хвост, перед ним отчаянно гримасничал Саша и напевал:

– Змея! Змея!

Лука сбросил гадюку через голову, задев себя по затылку и еле сдерживая вопль. Саша нагнулся, сцапал змейку из пыли и замахал ею резко и как-то бесстыже, норовя попасть головкой в лицо.

Лука попятился и сообразил, что гадюка мёртвая.

– Ты охренел? – закричала подскочившая Христина.

Саша продолжал скалиться, но уже не весело, а зло.

– Ты что к нему лезешь?

– А тебе завидно?

– Кончай балаган! – раздался громкий голос отца Демьяна.

– Ссыкло! – Саша сплюнул и забросил змеиный труп далеко в заросли, к металлическому кресту.

– Да он у тебя китаец! – радостно перевёл тему отец Демьян, подходя к открытому багажнику «нивы», где мокро желтел разрезанный архитектором арбуз с тоненькой корочкой, возле которого уже трепетали мальчики.

Лука украдкой потирал шею и нюхал пальцы.

В машине все сидели молча и порознь, а отец Демьян примиряюще сожалел, что дыра в бутылке не спасла гадюку от жары:

– Бедная, сподобилась мученичества.

Только мухи не унывали и, задорно дребезжа, готовились к возвращению на подворье.

8

Через несколько дней батюшка позвал на косьбу.

В тот рассветный час Лука едва не валился с ног. Перед глазами расплывались очертания холмов, людей и церкви, смутно белевшей из синего сумрака. Узкая и угловатая, она росла на небольшом возвышении, уступавшем окрестным холмам, у подножия которого раскинулось широкое поле. Но даже в сумраке видно было, что травы густы и высоки. Они темнели, словно вобрав и не выпуская из себя ночь. Отец Демьян опять с охотой объяснял: такими мощными их сделала Богоматерь, покровительница плодородия, в чью честь и названа эта церковь. Господь сподобил его, недостойного, быть тут настоятелем, но приезжает он, к сожалению, всего раз в год, потому как деревня вымерла.

Лука смотрел на храм Спорительницы хлебов и представлял подземные горячие нити, токи тайной силы, питавшие эти травы.

Христина в чёрной ветровке с надвинутым на лоб капюшоном вырвалась вперёд, упругим шагом взошла на пригорок и, поместив косу подмышку, полоснула по лезвию припасённым наждачным камнем. Она будто рисовалась перед всеми: Лука знал, что косы и так заточены с вечера.

– Не, братцы, это кайф, – рассуждал отец Демьян, восходя к храму, на этот раз одетый по-мирски и, кажется, не ощущавший рассветной зяби, – как раньше всегда делали… И проще, и быстрее. А от электрической хрени руки потом трясутся.

Их было шестеро – ещё Саша, Иван и белёсый Серафимка, лихо сжимавший соразмерную ему небольшую косу, то и дело нетерпеливо замахиваясь на окрестные заросли. Отец Демьян гордился этой необычной детской литовочкой: подарок внуку на день ангела, сам смастерил. Лука про себя даже позавидовал мальчику, ему бы в детстве такую игрушку, сейчас бы уже косил лучше всех.

Очень скоро посветлело и стало теплеть. Батюшка выстроил их в ряд. Лука нажимал отточенным лезвием в землю, так, чтобы оно было как можно дальше от него. Отец Демьян подошёл, движением тренера поправил его ладонь на ручке, мягкими толчками ноги выставил его ноги на ширину плеч, приблизил к нему косу и с сомнением прошептал:

– Смотри не убейся.

Все принялись махать резко и беспрерывно, но продвигались понемногу, каждый расчищая полукруг перед собой, с шершавым шумом укладывая по краям маленькие травянистые гряды холмов. Роса обильно блестела, осыпалась, помогала, но быстро испарялась, а стебли под ней были суховатые, несговорчивые. Лука продвигался медленнее всех, снова и снова борясь с теми же местами, ударяя вскользь, будто клюшкой, но уже выдыхаясь, с потом, наползавшим на глаза. Несколько раз ему встретились зубцы злой крапивы и репейники. Кое-где он пробовал достать поглубже, но наткнулся на какие-то жёсткие корни, коса отпружинила и чуть не попала по ноге.

Отец Демьян подходил ему помочь, твёрдо брал за руку и вёл косой, нанося удар, отбирал и показывал, как надо, но потом отвязался. Луке было не очень приятно выглядеть нелепым, однако никто его не дразнил, а Саша даже не смотрел в его сторону, так что можно было догадаться: обидчику сделано внушение. Утреннее солнце жарило вовсю, трава медово благоухала, Лука чихнул, осторожно положил косу поверх тех жалких кучек, которые отвоевал, и стал наблюдать. Ему захотелось срочно сочинить какое-нибудь стихотворение, чтобы доказать себе, что он гораздо круче всех.

Вместо стихов он обдумывал прозу, образы для дневника, наблюдая за тем, как Христина в тельняшке и трениках сражается с травой, нагибаясь и колыхая грудью. Она делала рывки навстречу чему-то невидимому, что требовало от неё не останавливаться.

Вообще-то Луке казалось, что после Леси ему вряд ли кто-то понравится, но уже некоторое время он с удивлением замечал, что ему интересна эта девушка.

Он прошёл мимо,