Христина скупо посмеивалась, иногда подкидывая зоркие советы.

– А ты ничё, – похвалила она.

Забрала ракетку, повертела, отложила, прислонив к стене, – всё медленно, словно чего-то от него ожидая.

Лука подошёл к ней близко, поматывая поднятой ладонью, показывая, что прощается, и потянулся губами к её щеке. Христина потянулась ответно, и уже в момент сближения он увидел: кажется, она подставляет губы. Поцелуй получился смазанный, в край рта, и, понимая, что так просто это не оставишь, но и возможность настоящего поцелуя упущена, он расцеловал её в обе щеки, прижимая и обнимая, как бы с пасхальным рвением. Если что, прекрасное алиби – похристосовался… Ведь христосоваться не обязательно только на Пасху. Тот же Серафим Саровский всем говорил круглый год: «Христос воскресе, радость моя!» Можно на него сослаться…

В ту ночь Лука открыл дневник. Он рисовал её голой, злобно и пещерно, точно в него вселился бес той московской горки.

На самом деле он толком не знал, как надо вести себя с девушками. Поцелуи с Лесей были недосягаемы и неповторимы. Это она, Леся, сама всё начала, сама его выбрала и повела гулять в парк, это она, теперь он ясно понимал, первая его поцеловала. Но с Лесей так и не дошло ни до чего… Если в его жизни и дойдёт однажды, он окажется неловок и нелеп, он это понимал. Несмотря на все виденные ролики, он всё равно с трудом представлял, как это – лечь животом на живот. Как при этом находиться внутри и двигаться? Или надо одной рукой опираться о кровать?

Случись это с ним, вряд ли получится хорошо.

9

Луке стало веселее на подворье. Вскоре, улучив момент, он попытался поцеловать её в губы, но она выставила локоть, зато при другой встрече размеренно несколько раз лягнула его сапогом по кеду, а в следующий раз, как бы подтрунивая, быстро пощекотала по рёбрам. Он обдумывал каждое такое касание, обнадёженный. Как-то, когда выпасали коней, взял её за руку, и они проехали некоторое время, сцепив пальцы крепко-накрепко и ни слова не говоря.

Раз в неделю порознь ходили в крапивную баню. Сначала Христина с поповнами, потом он с отцом Демьяном, великодушно уступавшим первенство дамам. Лука принимал жгучие уколы и представлял, как она только что лежала на этом полоке, на сыром месте, где лежит он, и слабо стонала.

Жизнь наполнялась взглядами, словечками, поглаживаниями, домыслами: как она посмотрела, как повернулась, как прошла, что сказала мне, что сказала ему… Лука гадал, девственница она или нет, присматриваясь к её губам. В школе говорили, это можно понять по губам, у целок верхняя губа лодочкой. А что, если её соблазнить? Или это невозможно?

Она познакомила его с Цезарем, хромым конём гнедой масти, жившим в глубинах конюшни и редко гулявшим. Бедняга вывихнул переднюю левую ногу и не мог на неё наступать. Надлежало сдать его на колбасу. Христина умоляла батюшку оставить недужного, обещая вы́ходить, и была благодарна за то, что согласился. Она ухаживала за конём, меняла бинты в солевом растворе, Лука составлял ей компанию, кормя его с руки яблоками и сушками, подкладывая овёс и подливая воду, помогал за ним убирать. Его не волновало, кто что подумает: отец Демьян же попросил что-нибудь делать по хозяйству…

Она объясняла, что Цезарь – почтенный старичок, привезённый с конезавода, такой смирный и добрый, что на него можно было спокойно садить новичков и детей. Это «садить» ласкало слух Луки.

Она спросила, почему он не ходит на правило и не ездит с ними на службы. Лука сказал, что не может долго стоять на одном месте. Недавно, размышляя о своём отношении к службам, он понял, что всё хорошо – ходить, бегать, сидеть, но только не стоять, и поделился этим открытием с ней.

– А Цезарь всё время стоит, – сказала она грустно.

– Значит, молитвенник, – пошутил Лука тоже невесело и тут же рассказал ей всё, про родителей и даже Лесю, почти всё, за исключением украденных денег, брошенных икон и отца Авеля.

В отпадении от храма был даже некий шик, романтический образ, и ему бы, может быть, хотелось, чтобы она пыталась его вернуть туда, переживала за него, молилась… К его удивлению, она не стала спорить, сказала: «Понятно», хотя ему самому мало что было понятно.

Саша не трогал Луку и как будто избегал его. Лука уже догадался, что если Христина и пойдёт за этого работягу, то только по велению главного человека её жизни.

Ах как менялась она, когда заходила речь о батюшке или случалось какое-то его поручение! Глаза её мутнели, в голосе звякал металл, движения становились автоматичными. Такая может что угодно – обвязаться взрывчаткой и войти в толпу, если духовник благословит. Таких Лука знал и видел с самого детства. И всё-таки большую часть времени она не походила на знакомых Луке церковных девушек – в ней плескался степной воздух, она была естественна и груба, как сама здешняя жизнь.

Однажды в плотной конюшенной мгле говорили шёпотом, Лука – особое доверие – спросил её, что она думает, как ему быть дальше.

– Главное, себя не предавай.

Может, это были чужие выученные слова, как он потом предположил, но сейчас, произнесённые совсем тихо возле чернеющего силуэта больной лошади, они показались ему необычно глубокими.

Он почувствовал благодарность, качнулся на неё, что-то шепча, ещё более тихо, и резким тычком попал губами в губы.

– Ну это уже слишком… – сказала она, слегка отступая, однако, как ему услышалось, довольная.

Была уже середина августа, фундамент часовни был готов, над ним высился сруб из ещё не крашенных, ровно подогнанных брёвен. Дождь по-прежнему лил где-то в Монголии, а здесь разок зашелестел ночью и испарился.

Последнее время Лука заговаривал с Христиной о том, чтобы выбраться на танцы в здешний ДК, правда, она уклонялась от приглашений, ссылаясь на Успенский пост. Она даже по-постному вела себя с ним строже, общалась меньше, но в её насмешливом «Потерпи!» ему мнилось нечто заманчивое и загадочное, возможное после праздника. Лука постился, как все, а вечерами, если хотелось полезть в холодильник за колбасой, останавливал себя, и вовсе не из благочестия: неприятно, если она узнает, лучше потерпеть.

Двадцатого августа у него был день рождения. Он постеснялся говорить об этом, чтобы никого не отвлекать от поста, и ещё из какой-то туманной гордости. Пускай потом, когда случайно выяснится, что дата позади, все удивятся, какой он скромный. Но в тот же вечер к нему пришёл отец Демьян и напел с порога: