за каждым, как приучили, видел Христа, ведь в конце концов каждый, даже последний грешник, мог покаяться.

– Интересно, – сказал Лука, чтобы что-нибудь сказать.

– Попович, тебе ничё помассировать не надо? – она рассмеялась неестественно громко.

– Мне только в детстве делали, – сказал Лука, понимая, что невпопад.

– Чего?

– Массаж, – он отпил в одиночку, и в этот раз самогон прошёл даже неплохо.

Лука посмотрел на её ручищи, на большие кисти с длинными алыми ногтями, и, заметив это, она зачем-то стала рассказывать, что в Шилке ей делают маникюр, она даже красится каждый день, для себя самой. Спросила: ходит ли он в Москве в ночные клубы и как там, сильно дорого? Он разочаровал её: не ходит. А в караоке? Тоже.

– Замыка… Я, когда в Чите жила, караоке любила. Хочешь, спою?

Он ожидал от неё народных, каких-нибудь здешних песен, но услышанное показалось чем-то большим – колдовским самодельным заговором.

Галя запела всё тем же сиплым голосом, негромко, стараясь не сфальшивить.

Ты ворвался в жизнь мою нежданно,

Изменил мою реальность.

Мысли мерцают, на сердце вспышки,

И любовь без передышки.

Всё начиналось как невинный флирт,

А теперь пуст без тебя мой мир.

Ты волшебный, ты с другой планеты,

И ты из моей мечты…

Луке становилось не по себе, такие томные взгляды она бросала, так выдувала губы и тянула руки, но внезапно он понял, что она подражает женщине из телевизора. Даже не имея телевизора, он, разумеется, знал эту песню.

– О Боже, какой мужчина, – задорно возгласила Галя, – я хочу от тебя сына!

Лука поспешил, опознавая:

– И хочу от тебя дочку…

– И точка, и точка! – она шлёпнула себя по грудям.

Спев и удивив его точным знанием текста, она выпила и стала петь другое, тоже из телевизора, голос её становился совсем сиплым и слабым. Лука почувствовал, как голова начинает сонно тяжелеть.

– Ты чё не подпеваешь? – она прервалась.

Он виновато скривился и стал подтягивать, притворно, как случалось если не знал какой-нибудь тропарь. Этот, похоже, был из девяностых, когда он не родился или был слишком мал.

– Ты чё смотришь так? – низкий смех, зубная щербина. – Нравлюсь?

Раздумывал не больше секунды – с улицы донеслись отчаянные отголоски песни, точно кто-то подхватил ту, что она пела, – и кивнул.

– Не-е, чё зыришь-то? Я ж вижу, чё-т не то… Чё, глаз у меня узкий? Не как у ваших в Москве, да? Так мы все тут брацковатенькие.

– Какие? – спросил он испуганным лилейным голосом.

– Ну эти типа… бурятенькие… Гураны. Слыхал?

Лука искренне покачал головой. За окном заорали на разные тона, так люто, будто кого-то убивают всей кодлой.

– Ничё не знает! Не пьёт. Курить не умеет. А чё ты можешь, а? – она зевнула широко и шумно. – Ладно, спать иди…

Они встали, и, бесцеремонная, как и в начале их знакомства, она подтолкнула его в комнату, где мигал громоздкий телевизор, освещавший настенный ковёр и кровать с высокими железными спинками.

Лука подошёл к окну, всматриваясь и вслушиваясь: вопли отступали. Сквозь стекло просились серые мотыльки и били прямо в его нечёткое, прерывистое отражение. Ему вдруг почудилось, что он, стоя у дверей вагона метро, вглядывается в стремительные тайны подземелья.

Галя прислонилась сзади, прилипла мягким и тёплым телом, обхватила его руками крест-накрест. Он замер, не в силах сдвинуться. Обождал и стал деликатно, но настойчиво напрягать мышцы, подавая сигналы об освобождении.

Она повернула его, повлекла в глубину комнаты, надавила на плечи, опустила на кровать. Плюхнулась рядом и проникла ручищей под майку, поглаживая спину, обвевая ухо зловонным шепотком:

– Ну что ты, что ты, что, дурашка…

Её лицо надвинулось сбоку вместе с большими, открытыми, чёрными в темноте губами, но он успел отвернуться.

– Чё ты?

Лука поднял плечи и дёрнул всей кожей спины, как конь, отгоняющий слепней.

Теперь она взялась за его майку и стала подтягивать вверх резкими рывками, всё так же приговаривая:

– Ну что ты, что ты, что ты…

Майка застряла у него на шее, Лука испугался удушья.

Галя толкнула его, он завалился на кровать, она наклонилась, давя грудную клетку пятернёй, и ехидно предложила:

– Может, туда?

Нет, туда, на улицу было нельзя. Ладно улица. На поле они его точно прикончат.

Всполохи телевизора нервно дрожали на дощатом потолке. И снова этот сивушный шёпот:

– Я тебе такой массаж сделаю… Спасибо потом скажешь. Расслабься, ну!

Лука закрыл глаза и увидел стремительное вращение космоса.

В детстве к нему ходила православная массажистка. Запомнился свежий запах, почти как в храме на Троицу, – листвы и травы – наверное, оливкового масла. Он лежал на животике, она говорила: «Рыбка» и растирала ступни, перебирала пальцы на ногах, каждый горячо пожимая. Но плоскостопие так и осталось. Потом она куда-то подевалась, он спрашивал, успев привыкнуть, родители ничего не объяснили. Они умели ничего не объяснять.

– Сымай, сымай, сымай… – приговаривала Галя, между тем сама освобождая его от джинсов и от носков. – На животик…

Не успел он отреагировать, она ухватисто его перевернула и дёрнула за руки, укладывая их по швам.

Внезапно она отошла, Лука подумал: «Неужели за маслом?», но услышал: задёргивает штору.

Он заволновался. Его охватила трясучка, идущая по всему телу откуда-то из живота или солнечного сплетения, где, наоборот, стало припекать. И даже не видя, он был уверен: вся грудь покрылась красными и розовыми островками сыпи.

Галя начала решительно. Она забралась на кровать, уселась на него и придавила всей своей тяжестью.

Лука понял, что скинуть её не получится, и вспомнил панночку, оседлавшую семинариста.

– Чё худой такой? Не кормит тебя поп?

Она принялась разминать ему шею, жёстко и больно. Он покряхтывал, но терпел. Её пальцы опустились ниже, ковыряя плечевые впадины, это было ещё больнее.

– Ща-а… Весь хребет тебе… – она стала раскатывать ему спину могучим предплечьем руки, которую держала другой, как скалку.

Если бы она полетела на нём, барабаня по спине, над деревней, над ДК, над подворьем, в сторону лысой сопки, он бы, наверное, не удивился, но через несколько минут она с него слезла. Простым рывком опустила его трусы, Лука зашевелился, хотел протестовать, не успел и упустил время… Она уже принялась за его попу, разминая, поколачивая и осыпая звучными хлопками.

Согнула ему ноги в коленях и занялась стопами.

Когда она обхватывала кулаком каждый палец ноги, Лука стыдился из-за нестриженых когтищ, которые, как он чувствовал, её кололи.

– Ты там не заснул? – с силой нажала на обе пятки.

– А-а, – откликнулся он, что означало: «Нет»,