предпоследней из дядиного выводка, переживавшей уже третий скачок роста в этом году, у Молли буквально не оставалось свободной минуты. Она любила это время года — торги с пивоварами, совещания с другими владельцами питейных заведений. Воздух становился прохладнее, делая атмосферу в таверне менее удушливой, да и зимние сорта эля нравились ей куда больше летних.

Леди Эйслинн и лорд Хакон только что вернулись из поездки к его сородичам на юг — в какой-то далекий орочий город, который Молли даже представить себе не могла, — и настроение в городе стало почти таким же праздничным, как во время свадьбы.

С возвращением наследницы и приближающимися праздниками урожая Дундуран готовился к веселью. Молли уже записалась в замке и у мэра Догерти в качестве дополнительной помощницы на нескольких предстоящих мероприятиях.

Воодушевление от тех нескольких монет, заработанных на свадьбе наследницы, грело ее все эти месяцы. Она с нетерпением ждала новых возможностей. Еще несколько таких дней — и у нее накопится достаточно, чтобы…

Ну, она еще не решила, для чего именно. Но что-то важное. К следующему году.

Одна только мысль о предстоящих переменах, о чем-то, что будет принадлежать только ей, заставляла Молли буквально порхать между столиками, обслуживая сегодняшних посетителей. Даже привычная полуденная скука не могла омрачить ее настроения. Эти скромные сбережения означали новую жизнь — ее собственную.

Наконец-то она станет хозяйкой своей судьбы.

Жизнь Молли представляла собой череду хаотичных испытаний. В десять лет она потеряла обоих родителей во время страшной эпидемии, опустошившей окрестные деревни Дундурана. Сама Молли тоже тяжело заболела, и в те дни она порой жалела, что не последовала за родителями в загробный мир — какая может быть жизнь у изуродованной шрамами сироты?

Дядя Бром, младший брат матери, взял ее к себе, но это сложно было назвать милосердием. Городской шум, особенно гомон таверны, долго оставался для нее пыткой. До переезда она никогда не видела пьяных, а в первую же ночь столкнулась сразу с шестерыми. Столько людей, запахов и звуков — первые две недели она почти не спала.

Дядя Бром ожидал, что она будет работать. Как только Молли немного освоилась, он заставил ее носить заказы, убирать столы и мыть посуду. О том, что ей положено учиться, она узнала лишь когда кто-то донес на Брома в городской совет, и он был вынужден отправить ее в школу с другими детьми.

Молли надеялась обрести друзей, как в деревне, но оказалась безнадежно отсталой. Дети дразнили ее за деревенский акцент, с ужасом разглядывали следы оспы на руках и ногах, кричали, что она их заразит. Школу она быстро возненавидела, но продолжала ходить — лишь бы не быть в таверне.

Тело Молли сформировалось раньше, чем у других девочек. Грудь округлилась, бедра стали шире — и внезапно все мальчишки захотели с ней общаться. Сначала ей нравилось их внимание, а игра с ними научила ее выманивать монеты у старших посетителей таверны. Наблюдать, как это злит других девочек, доставляло своеобразное удовольствие, и Молли не стеснялась.

Главное, что она усвоила за это время — нужно знать границы. Для каждого мужчины эта черта была разной: переступив ее, они считали себя вправе прикасаться. Для кого-то достаточно было простого подмигивания, для других — доброго слова. Она также поняла, что ненавидит, когда ее хватают. Большинство не церемонились — лезли сразу, хватая все, что могли, пока не получали отпор. Так Молли развила в себе инстинкт самосохранения.

Именно этот инстинкт заставил ее однажды ночью бодрствовать, насторожившись. Когда в глухой тьме скрипнула дверь, и она узнала тяжелую поступь дяди, Молли действовала. Брошенный в темноте кинжал рассек рукав его рубахи.

Убирайся и больше не смей сюда заходить, прошипела она в темноту.

И он послушался. Слава судьбам, больше он не пытался.

Ее дядя был трусом до мозга костей. Именно это она ненавидела в нем больше всего. Как и многие трусы, он был задирой, получавшим удовольствие от издевательств над теми, кто слабее. К несчастью, природа наградила его толикой обаяния и в молодости — привлекательной внешностью, что позволило ему далеко продвинуться.

И завести пятерых детей.

Только ради них Молли и терпела дядю. Раздражало ли ее, что всякий раз, когда очередная жена или любовница Брома в отвращении уходила, забота о детях ложилась на нее? Конечно. Но Брайан, Нора, Мерри, Рори и Уна не выбирали себе отца. А они давали Молли подобие семьи. Именно из-за них три года назад она не уехала из Дундурана с мужчиной, клявшимся в любви.

Когда школа закончилась, и ей грозили бесконечные дни в таверне с дядей, она примкнула к компании старших подростков. Они приняли ее, и какое-то время ей казалось, что она наконец-то нашла свое место. Они показали ей все потайные уголки города, даже пробрались как-то в замок Дундуран, чтобы посмеяться над разодетыми богачами на банкете. Они воровали и научили воровать ее, убеждая, что это их законная доля — забытой городской молодежи. Благодаря этим годам она научилась открывать замки, обчищать карманы и выбирать победителя на скачках.

В те годы Молли готова была на все ради друзей — лгать, воровать, причинять боль. И делала это. Она была в одном шаге от тюрьмы, но это не имело значения. Они были ее семьей.

Она думала, что любит их лидера — Финна. Он обещал ей лучшую жизнь, твердил, что они заслуживают большего.

Но со временем в этой идиллии появились трещины. Их бунтарство стало напоминать прокисшее пиво. Финн слишком часто приходил с извинениями после ночи с очередной девушкой. В конце концов, закон настиг его — Финна изгнали из Дундурана. Он заявил, что они отправятся в столицу Гленна и добьются успеха, но Молли не смогла заставить себя уйти.

Маленькие кузены и таверна нуждались в ней.

Это решение казалось правильным, и тоска по Финну и остальным оказалась не такой сильной, как она предполагала. Хотя спустя три года сожаления иногда возвращались.

Какой была бы ее жизнь в Гленна? Определенно выходящей за стены таверны.

После ухода друзей мир Молли сжался до размеров кабака. Она любила это место по-своему и радовалась встречам с завсегдатаями. Но дети взрослели. Таверна ветшала, несмотря на все ее усилия. Дядя Бром с возрастом становился все угрюмее, не желая смириться с потерей былой привлекательности и обаяния.

Внутри нее зрело беспокойное чувство — предчувствие, что скоро наступит время действовать. Что именно делать, она не знала. Когда — тоже. Лишь ощущала, что перемены близки, и когда придет