до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.

Я застыла в его объятиях, словно окаменев.

— Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, — продолжил он дрожащим голосом. — И я поклялся ею стать.

Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.

Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением — с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.

Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.

Взгляд, которым он на меня смотрел, — покорный, опустошенный и безумно страстный, — позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.

Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.

— Сколько, Аугусто? — прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. — Сколько панелей в этой комнате?

Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.

— Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.

 

14

Ледяной бетон подвала, казалось, высасывал из моего тела каждую частицу тепла, но слезы, еще мгновение назад заливавшие лицо, внезапно высохли.

Влага испарилась с щек, оставив кожу натянутой и холодной.

Аугусто по-прежнему стоял на коленях за моей спиной, сжимая меня в своих мощных мускулистых руках — так, словно я была карточным домиком, готовым рухнуть от малейшего дуновения ветра.

Его массивная грудь вздымалась хаотично, а горячее дыхание, полное отчаяния, обжигало шею.

Он оплакивал гибель моей невинности. Оплакивал смерть той хрупкой, страдающей амнезией и охваченной ужасом женщины, которую он последние месяцы оберегал с чрезмерным рвением, с помощью лжи и успокоительных.

Но пока мой взгляд скользил по десяткам разбросанных фотографий, заламинированным газетным вырезкам и навязчивой паутине красных нитей и лент, покрывавшей стены этого зловещего архива, в моем сознании включился какой-то темный механизм.

Чувство вины — эта удушающая, подавляющая, животная паника от осознания себя серийной убийцей с коллекцией из семнадцати жертв — начало ослабевать.

Это напоминало резкий отлив во время затмения, который оставлял после себя лишь влажный песок, тину и острые рифы морского дна.

Ужас от превращения в чудовище не исчез по мановению волшебной палочки, он был попросту сметен древним, глубинным и совершенно ошеломляющим чувством.

Благодарностью.

Я уперлась обеими руками в пыльный пол и резко поднялась, разом разорвав объятия Аугусто.

— Катарина… — хрипло прошептал Аугусто, его голос дрожал и был полон паники.

Его большие руки повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали, готовые подхватить меня, если я вдруг потеряю сознание или рухну.

Но мои ноги держали меня твердо. Жалобная дрожь, бившая в колени, просто-напросто исчезла.

Мои суставы теперь казались закаленными в стали.

Я выпрямилась во весь рост и неторопливо, расчетливо разгладила темную ткань джинсов. Мой позвоночник распрямился позвонок за позвонком, подбородок поднялся — я приняла царственную, надменную, неумолимую позу.

Застоявшийся, влажный воздух подвала наполнил мои легкие до краев. И по какой-то непонятной причине, которая заставила бы обычного человека содрогнуться и вывернуться наизнанку, запахи плесени, старых бумаг, пыли и запекшейся крови, исходившие от снимков, показались мне самым пьянящим и изысканным ароматом из всех возможных.

Я шагнула вперед — размеренно и бесшумно — к одному из огромных щитов, расположенному дальше всего от бетонной лестницы.

Очевидно, это было самое старое дело: об этом говорили пожелтевшие листы крафт-бумаги и ветхость газетных вырезок, которые Аугусто прикрепил сюда.

Главная фотография изображала шестидесятилетнего мужчину с безупречно уложенной седеющей шевелюрой, в дорогом костюме, стоившем, без сомнения, как небольшой автомобиль, с неизменной самодовольной ухмылкой перед объективом.

Я узнала его с первого взгляда, не из своей нынешней бесплотной жизни, а через воспоминание, всплывшее из лабиринтов моего мозга, как раздувшийся утопленник, поднявшийся на поверхность чернильного озера.

Это был промышленный магнат. Человек власти, глубоко замешанный в масштабной сети международной торговли женщинами и несовершеннолетними.

Правоохранительные органы никогда не могли его поймать.

Он подкупал судей, запугивал свидетелей смертельными угрозами и устранял судебно-медицинские улики с той же легкостью и элегантностью, с какой заказывал коллекционное шампанское.

Он был живым Богом.

Мои пальцы, теперь твердые и лишенные малейшей дрожи, погладили шершавые края снимка. Вспышка. В душном воздухе повисли запахи сырости, мочи и ржавчины.

Я стою в заброшенном ангаре далеко за чертой города — там, куда не долетает эхо до чужих ушей. Желтоватый, бледный свет одинокой лампочки, качающейся на проводе, освещает лишь центр этого пещерного пространства. Элегантно одетый мужчина прикован к металлическому стулу, вмурованному в пол.

Его дорогие одежды изодраны и перепачканы грязью. Его надменное лицо, прежде украшавшее обложки экономических журналов, теперь блестит от пота, слез и невыразимого ужаса.

Он скулит. Богатейший, неприкасаемый магнат, разрушивший сотни жизней без малейших колебаний, теперь хнычет и пускает слюни, как жалкий, перепуганный ребенок.

Он предлагает мне баснословные суммы. Обещает миллионы на офшорных счетах, особняки, роскошные автомобили, драгоценности невероятной стоимости.

Клянется всеми святыми, что больше никогда не поднимет руку на кого-либо, лишь бы я освободила его от оков.

Я стою перед ним как каменная стена. Смотрю на него. Не испытываю ни капли отвращения к его бесстыдной лжи. Не чувствую ни малейшей жалости к его слезам агонии. Я ощущаю себя колоссальной. Как титан.

Смотреть на этого выскочку, который считал себя абсолютным властелином вселенной, а теперь превратился в дрожащую, униженную лужицу у моих ног, — это наполняет мои вены таким нереальным, таким электризующим и ослепительным восторгом, что он становится почти физически невыносимым.

— Твои деньги здесь не имеют силы. Твое имя ничего не стоит во тьме, — мой собственный голос эхом отдается в памяти: ледяной, бархатистый и властный, рассекающий его причитания, как лезвие бритвы.

Я достаю охотничий нож, его лезвие мерцает в тусклом желтом свете.

— Здесь я — единственный закон. И я выношу тебе приговор.

Я моргнула, резко выброшенная в настоящее: механический гул неоновых ламп подвала заглушил приглушенные крики и звук крови, стекающей на бетонный пол в моих воспоминаниях. Я отвернулась от его