Аугусто последовал за мной, захлопнув за нами Красную дверь. Глухой стук дерева о косяк окончательно отделил нас от роскошного дома наверху. Здесь, под землей, вся роскошь испарялась, уступая место правде.

Я достигла подножия лестницы, и на целую секунду сердце замерло.

Я ожидала увидеть сочащуюся влагой темницу. Мрачную камеру с цепями, замурованными в стены. Но подвал оказался огромным, почти таким же просторным, как гостиная наверху.

И он был увешан от пола до потолка неопровержимыми доказательствами моей психопатии.

Ни один участок стены не остался пустым. Голый бетон скрывался под гигантскими пробковыми щитами и магнитными белыми досками. Каждый квадратный сантиметр был тщательно покрыт фотографиями, географическими картами, заламинированными газетными вырезками — все это соединялось навязчивой сетью красных нитей, связывающих лица с адресами.

В центре тяжелые металлические столы прогибались под грудами папок из крафт-бумаги, рядом стояла промышленная шредер-машина. Это было вовсе не логово какого-то дилетанта-убийцы. Это был командный центр элитной операции по сокрытию следов.

С ногами, тяжелыми словно свинец, я сделала нетвердый шаг к ближайшему пробковому щиту — тому, что стоял у самой лестницы.

Центральный снимок, увеличенный до размеров плаката, изображал мужчину лет пятидесяти в сером костюме.

Надменные черты лица. Тот самый мужчина из моих воспоминаний на автостраде.

Мой взгляд замер на заголовке газетной вырезки, пришпиленной рядом с его лицом и обведенной красным фломастером: «Прокурор республики исчез при выходе из здания суда».

Желудок резко перевернулся. Прокурор. Я убила прокурора.

Затаив дыхание, я продолжила изучать доску.

Вокруг газетной вырезки раскинулись десятки других документов: банковские выписки, подсвеченные флуоресцентным желтым маркером. Украденные фотографии прокурора, входящего в захудалые мотели в компании девушек с чересчур юным видом.

К ним добавлялись синие стикеры с четким, уверенным почерком Аугусто: «График полицейских патрулей», «Мертвые зоны камер на платных дорогах», «План уничтожения автомобиля».

Но то, что заставило меня зажать рот обеими руками, сдерживая приступ тошноты, располагалось внизу панели.

Полароидные снимки с места преступления. Темная автострада, застывшая в свете вспышки. Зернистый асфальт, испачканный огромной черной лужей. И точно в центре… фотография тела.

Лицо прокурора было неузнаваемым, жуткое нагромождение раздробленных костей, изорванной плоти и запекшейся крови. Тотальные разрушения, которые нанес его черепу мой балонный ключ.

А рядом с этим конкретным фото — стикер от Аугусто: «Угол удара чрезвычайной силы. Риск разлета ДНК в радиусе двух метров. Обязательно использовать промышленный растворитель на асфальте».

Аугусто не нужно было оправдываться. Стена кричала о правде.

Он не просто скрывал мои следы — он изучал их под клиническим углом, чтобы гарантировать мою безнаказанность.

— Зачем ты сохранил все это? — шепот сорвался с моих губ, хрупкий и испуганный. — Это же неопровержимые улики.

— Потому что, если однажды полиция решит возобновить расследование, мне нужно будет держать все переменные под рукой, чтобы состряпать новую, насквозь фальшивую ложь, — голос Аугусто прозвучал за моей спиной, глухой и пронизанный могильным спокойствием.

Он не сделал ни шагу. Остался у подножия лестницы, глубоко засунув руки в карманы, просто наблюдая за крушением моего мира.

Я оторвала расширенные глаза от доски с прокурором и пошатнулась в сторону, чувствуя, как спертый воздух подвала сдавливает легкие.

Следующая панель не выделяла какой-то один портрет — их было три.

Три разных мужчины: двое бизнесменов и пожилой мужчина, которого я узнала по местным политическим репортажам на телевидении. Вокруг них раскинулась та же навязчивая паутина связей. А в нижней части доски… полароидные снимки их тел.

Политик был изображен в чем мать родила, привязанный к металлическому стулу серебристым скотчем, с грудью, вскрытой хирургическим разрезом, идеально вертикальным и точным. Он повторял тот ложный флешбек, который породил мой разум, когда я обнаружила комнату с медицинскими инструментами наверху.

Это была не галлюцинация, вызванная страхом перед Аугусто. Это было подавленное воспоминание.

Я расчленяла его, лоскут за лоскутом, пока в нем еще теплилась жизнь.

Другой мужчина был неузнаваем, обуглен до костей и скорчен в позе эмбриона внутри расплавленного багажника роскошного седана. А на картонной папке рядом можно было прочесть: «Обвинялся в торговле людьми. Дело закрыто за отсутствием доказательств».

В конце концов мои ноги подкосились.

Я рухнула на колени на холодный бетон с глухим звуком, будучи не в силах больше выдерживать вес собственной чудовищности.

Схватила голову обеими руками, сжимая череп, зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули мириады звезд, но образы не исчезали.

Они выжигались раскаленным железом в моем мозгу, рассыпая в прах последние осколки образа беззащитной жертвы, за которую я себя принимала.

Речь шла не об одной вспышке насилия на автостраде, продиктованной самообороной. Я была серийной убийцей.

Методичной и безжалостной хищницей. А эти бетонные стены стали галереей моих зверств.

Я услышала торопливые шаги Аугусто. Он опустился на колени на бетон за моей спиной и заключил мое дрожащее тело в свои мощные объятия, прижав мою спину к своей груди.

Его трехдневная щетина царапала мое ухо, пока он сжимал меня в отчаянной хватке, изо всех сил пытаясь не дать моему рассудку разлететься на осколки.

— Ты выслеживала неприкасаемых, Катарина, — прошептал он надтреснутым голосом, умоляя меня найти во всем этом хоть какой-то смысл. — Ты изучала дела в суде и видела, как худшие стервятники выходят на свободу оправданными. Ты говорила, что сама свершишь правосудие. Я в это поверил. Убедил себя, что покрывать тебя — дело высшей справедливости.

— Я не олицетворяла справедливость! — закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.

Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.

— Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость — это гнить в камере! А это — чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!

Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие, когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.

Это была моя истинная сущность.

Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.

— Дело прокурора…, — продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, — он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась