что клетка нужна не для того, чтобы удерживать тебя, Катарина. Она нужна, чтобы держать внешний мир подальше от твоего охотничьего угодья.

Я улыбнулась — медленно, пугающе, по-хищному.

— Ты ведь знаешь, что голод вернется, правда? — призналась я; абсолютная, смертельная искренность повисла между нами.

Больше не было секретов. Больше не было иллюзии «и жили они долго и счастливо» в обычном смысле.

— Это может занять месяц. Может — год. Но гул в моей голове вернется.

И когда он вернется, мне нужно будет выйти. Нужно будет найти того, кто заслуживает оказаться в этом подвале.

Аугусто не отступил. Не попытался переубедить меня.

Блестящий миллиардер взял мою руку, гладившую его лицо, и поцеловал в ладонь, прямо над старым шрамом.

— Когда голод вернется, — ответил он голосом, тяжелым, как клятва крови на алтаре оскверненной церкви, — мы выберем цель вместе. Я займусь цифровым поиском и отключу камеры наблюдения на улице. А ты выполнишь работу. Я буду твоим щитом и лопатой, чтобы закопать всю грязь.

Его признание скрепило нашу судьбу. Мы переступили черту, границу без возврата за пределы человеческой совести. Мне больше не нужно было красть его магнитную карту, чтобы сбежать на холодный асфальт шоссе. Не нужно было притворяться испуганной, чтобы манипулировать им.

У меня было все, чего только мог желать изломанный, садистский разум: неприступное высокотехнологичное стеклянное убежище, подземные архивы, чтобы запечатлеть моих жертв, и миллиардер, ползающий на коленях, чтобы очищать, защищать и обожествлять меня.

Я потянула его массивное тело за ворот темной рубашки через мраморную стойку. Аугусто поддался без сопротивления, и наши губы столкнулись в жадном, соленом, пылком поцелуе.

Вкус кофе смешался с остаточным запахом хирургической хлорки, создавая странный и совершенный аромат нашего союза.

Когда я отстранилась, задыхаясь, я заметила, что дождь снова начал тихо падать за огромными панорамными окнами гостиной, омывая сосновые иглы снаружи.

Внешний мир продолжит вращаться, населенный неприкосновенными бизнесменами, коррумпированными политиками и преступниками в костюмах, возомнившими себя богами. Они продолжат улыбаться с обложек журналов и ужинать в дорогих ресторанах, не подозревая, что в сердце леса, в глуши, богиня смерти лишь ждет момента, чтобы выбрать следующую жертву.

Они не знали, что настоящая справедливость не носит ни мантии, ни деревянного молотка.

Настоящая справедливость носит черный керамбитовый нож, ходит босиком по крови и у нее есть муж, который позаботится о том, чтобы ее никогда не поймали.

Я окутала свое тело темным шелком и закрыла глаза, ощущая бездонную, бесконечную тишину.

Охота на сегодня была окончена. Но клетка — впервые в моей жизни — была именно такой, как я хотела.

 

Эпилог

Осеннее солнце пронизывало огромные панорамные окна гостиной, растягивая золотые прямоугольники на безупречном персидском ковре. Исчезли красные стробоскопические вспышки, улетучились запахи пороха и грохот армейских ботинок, поглощающий наше молчание.

Дом вновь обрел душу музея: холодный, безмолвный и идеальный.

Я сидела в стеганом кожаном кресле, перелистывая страницы старинной антологии поэзии и наслаждаясь ощущением шелкового платья на бедрах. Мои пальцы, некогда запятнанные кровью подвала, теперь были безупречны и украшены кольцом с бриллиантом, ловящим утреннее сияние.

Гул в голове покинул меня. Впервые за месяцы в сознании безраздельно царила тишина.

Я уловила приглушенный скрип шин по гравию подъездной дорожки. Аугусто вернулся.

Несколько минут спустя он вошел в комнату в темно-синем костюме, подчеркивавшем широкие плечи с геометрической точностью. Он воплощал успех: неприкасаемый миллиардер, которого мир осыпал похвалами на обложках журналов. Однако, когда его черные глаза встретились с моими, я увидела то, чего мир никогда не увидит.

Я увидела мужчину, который всего несколько часов назад работал на заброшенном заводе, гарантируя, что три тела исчезнут с лица земли, не оставив ни малейшей зацепки.

Он подошел ко мне и остановился возле кресла. От него веяло ароматом сандала и дорогого мыла, но я отчетливо осознавала, что под этим парфюмом все еще таится след промышленной хлорки.

— Готово? — спросила я, не отрывая взгляда от книги.

— Да, — ответил он низким, спокойным голосом. — Мир забыл, что они когда-либо существовали, Катарина. — Ни следа не осталось. Ни зуба, ни пули.

Аугусто наклонился и запечатлел поцелуй на моей макушке почти с религиозным благоговением. Он положил на мои колени небольшой крафт-конверт.

Я открыла его неторопливыми движениями. Из конверта выскользнули три полароидных снимка.

Четкие, клинически точные кадры, сделанные при белом свете подвала перед финальной уборкой. Мои трофеи. Мое искусство.

Я почувствовала, как знакомое темное тепло разливается в животе, пока я разглядывала творение, вылепленное моими руками во тьме.

— Они идеальны, — прошептала я, убирая фотографии. — Отнесу их вниз после ужина.

Аугусто улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, но в ней читалась вся наша проклятая сопричастность. Он протянул мне руку в молчаливом приглашении вернуться к нашей рутине видимости: благотворительным ужинам и фасадным улыбкам.

Я взяла его руку, впитывая силу и защиту, заключенные в этом пожатии.

Стеклянная клетка по-прежнему окружала нас своей роскошью и изоляцией, только теперь я знала правду. Клетка не служила для того, чтобы держать меня в плену.

Она существовала, чтобы гарантировать: в тот день, когда голод вернется — а мы оба знали, что он вернется, — мир будет именно там, где мы хотим. Снаружи, беспечный и уязвимый.

Мы вместе вышли на террасу, два хищника на отдыхе, взирающих на лесной горизонт. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет крови, которая теперь текла в моих жилах, спокойно и удовлетворенно.

Мы были самым тщательно оберегаемым секретом мира. И наше царствование только начиналось.