меня доступ никто не имел! — нервничаю я.

Женя с осуждением качает головой.

— И что ты собираешься теперь делать?

Его вопрос поражает. Растерянно хлопаю глазами, совершенно сбитая с толку.

— Если бы я знала, что делать, я бы не стала советоваться с тобой.

— Ох, ну и задала ты задачку, Таня… — тяжело вздыхает он.

Поджав губы, трёт пальцами виски.

— Папе говорила уже?

— Нет.

— Надо срочно ему рассказать.

— Нет! Только не это. Я не собираюсь ему ничего рассказывать, и ты не вздумай! Он же меня убьёт…

— А ты хочешь дождаться, пока этот сопляк твои фотки в интернете выложит? Ты же прославишься до конца своих дней! За такое твой отец уж точно убьёт. И тебя, и меня!

Меня начинает бить мелкая дрожь от нервного перенапряжения.

Вот не зря моя интуиция кричала, что не стоит Жене ничего говорить. Почему я её не послушала⁈ Теперь всё стало ещё хуже!

— Я думала, ты мне поможешь.

— Интересно, как?

— Ну пойдёшь, поговоришь с ним, я не знаю!

— А он меня такой взял и послушал, да? — выпучивает глаза Женя.

Я разочарованно качаю головой.

— Ладно. Извини, что выдернула с работы. Я сама что-нибудь придумаю. Езжай.

Мой жених устало прикрывает глаза.

— Подожди, Танюш…

— Езжай, Женя. Только умоляю, папе не вздумай ничего говорить. Я сама как-нибудь решу этот вопрос.

— Да как ты решишь⁈

— Ну, поговорю с ним сама. Найду подход. Я же педагог, в конце концов.

— А если у тебя не получится?

— Я уверена, что всё получится. Только папе не говори.

— Ладно, давай я попробую сам поговорить с этим твоим учеником, — обреченно предлагает Колпашевский.

— Спасибо, не нужно.

— Припугну его немного. Вдруг сработает? Но только если у меня ничего не получится, то мы рассказываем всё твоему отцу! Договорились?

— Нет!

Со мной случается нечто вроде панической атаки. А может, это она и есть. Не могу нормально дышать, в грудной клетке бьётся истерика. Ну вот зачем я вообще ему позвонила⁈ Чувствовала ведь, что не стоит этого делать!

Изо всех сил пытаюсь взять себя руки и исправить то, что натворила.

— Давай так. Я сама пробую поговорить с ним. Ещё раз. Если у меня не получится, то тогда я расскажу папе. Только тоже сама, ладно? Не хочу тебя в это впутывать. Ты, если что, ничего не знал.

— Ну я так не могу, Таня, — мямлит мой жених. — Я очень уважаю Петра Эдуардовича, чтобы его обманывать.

— Если ты ему что-то скажешь, то я больше не доверю тебе ни одного своего секрета, понятно⁈ — срываюсь я на крик. — Между нами никогда не будет доверия, а как строить отношения без доверия? Какая у нас получится семья? Никакой!

— На что ты намекаешь, Таня?

— Может, мы поспешили с помолвкой, Жень?

Он встаёт со стула, подходит ко мне и пытается обнять.

— Так, ну всё, перестань. Я понял. Я ничего ему не скажу, хорошо?

— Хорошо, — устало выдыхаю я, позволяя Колпашевскому обвить руками мои плечи. Но ответные объятия дарить желания не возникает.

— Ситуация, конечно, не из приятных, но будем надеяться, что у мальчишки хватит благоразумия не лезть на рожон, — с умным видом заявляет мой жених. — В любом случае твой папа найдёт способ на него повлиять, так что ни о чем не беспокойся.

Мне остаётся только диву даваться его логике. Он что же, рассчитывает, что всю нашу дальнейшую жизнь мой папа будет решать за него проблемы?

Но вслух я произношу другое:

— Ты, главное, не говори ему ничего. Я сама расскажу, если не справлюсь.

— Я уже понял. Не скажу, не беспокойся.

Колпашевский выпускает меня из объятий и бросает беглый взгляд на наручные часы.

— Ну, я поеду, Танюш? Ты как, нормально?

— Да, нормально. Езжай.

Провожаю его в прихожую, жду, пока наденет своё пальто и обуется. Внутри так свербит всё от раздражения, пока Женя крутится у зеркала, стряхивая со своих плеч невидимые соринки.

Но я держу себя в руках, терпеливо молчу, опершись плечом на стену.

— Ну всё, пока, — наконец прощается он. — Позвони мне, как поговоришь со своим этим шантажистом.

— Хорошо.

Целует в щеку и уходит. Тщательно запираю дверь.

Оставшись одна, чувствую себя ещё более удручённой, чем до этого. Понятия не имею, что делать дальше, как поступить.

В кухне начинает трезвонить мой телефон. Иду туда, ощущая мерзкую слабость в ногах. Надеюсь, что это папа звонит, или Колпашевский что-то забыл. Или кто-то из подружек.

Но на экране светится номер ненавистного Сычёва.

15. У тебя классная задница

Снова накатывает паника. Дурацкое положение, отвратительное. Смотрю на вибрирующий на столе телефон. Сейчас Сычев снова начнёт шантажировать и запугивать меня. А он это умеет.

Не доверяю себе. Боюсь, что поддамся на провокацию, если отвечу на этот звонок. И не придумываю ничего лучше, как сбросить вызов и отключить телефон.

Так-то лучше.

Ухожу в свою спальню, падаю лицом в подушку, глухо стону.

Вот и всё, Таня. Кончилась твоя карьера учительницы.

Папа как-то говорил, что ни в коем случае нельзя поддаваться на шантаж. Даже если шантажист просит совсем немного. Один раз поддашься — и он больше не остановится. Лучше пресекать такое сразу.

А я вот поддалась уже однажды. Когда целовала Сычева в щеку в подъезде. Вот он и ободрился той победой, и пошел дальше. Страшно представить, каким будет его следующий шаг, если сейчас я соглашусь.

Чёрт. Стоило вспомнить тот вечер, и вот под ребрами уже бегает щекотка. Почему я так реагирую на этого подонка? Почему, стоит представить даже малейшее прикосновение к нему, как у меня сердце замирает или яростно стучит? И по телу расползается предательская слабость…

Почему я не встретила нормального парня, к которому бы испытывала что-то подобное? Или к нормальному я бы такого не испытывала? Может, это всё-таки со мной что-то не так?

Как бы там ни было, на его шантаж я больше не поддамся. Даже если это будет стоить мне репутации. А это будет стоить мне репутации. Возможно, меня даже выгонят с позором с практики. И всё дойдёт до отца.

За это он меня, конечно, убьёт. Но если узнает, что я ходила на квартиру к парню, поддавшись на шантаж, — убьёт с особой жестокостью. Морально уничтожит. Скорее всего, запрёт дома до конца моих дней. Хотя всё то же самое вполне может быть и за одни фотографии.

Снова громко стону и бьюсь головой об подушку. Будто это может как-то помочь.

День медленно тянется к концу. Вечером