меня в холле для прислуги, в своём кресле, с пледом на коленях. Она молча обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Он ничего не знает, — сказала она. — И не должен узнать. Пока.

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Я вернулась в логово врага, нося под сердцем его ребёнка. И понимала: теперь каждый мой шаг — по лезвию ножа.

Первые часы в роли горничной были самыми трудными. Я боялась поднять глаза, боялась, что меня узнают по походке, по движению рук. Но прислуга, набранная Олегом, была новая, а старую уволили — и никто не смотрел на «немую Катю» дважды. Я подавала чай, протирала пыль, меняла постельное бельё. Всё это было странно и унизительно — но я повторяла себе: «Ради нас. Ради нашего будущего».

Однажды я столкнулась с Артёмом в коридоре. Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Его лицо было каменным, и я напомнила себе: он тоже играет роль. Но от этого напоминания легче не становилось.

Вечером, когда за окнами стемнело и дом затих, Олег появился в дверях моей каморки.

— Артём Дмитриевич просит подать ужин в кабинет, — сказал он, но его глаза говорили другое.

Я кивнула, поправила чепец и взяла поднос. Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что меня ждёт за этой дверью. Продолжение спектакля? Или что-то другое?

Я вошла в кабинет и поставила поднос на стол. В камине горел огонь, и комната тонула в полумраке. Артём сидел в кресле у окна, но когда дверь закрылась, он встал и в два шага оказался рядом.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Я вздрогнула, но не отстранилась. Он притянул меня к себе, и прежде чем я успела что-то сказать, его губы накрыли мои.

Поцелуй был жадным, голодным, отчаянным. В нём было всё: раскаяние, тоска, страх и облегчение. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня так крепко, словно он боялся, что я исчезну.

— Прости, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Прости за утро. Я не мог...

— Я думала, ты снова... — Мой голос сорвался.

— Никогда. — Он прижался лбом к моему лбу. — Это был спектакль. Для прислуги. Для шпионов отца. Для всех, кто мог видеть. Ты должна была уехать — по-настоящему, со слезами, чтобы они поверили.

— Я и плакала по-настоящему, — прошептала я.

— Знаю. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Прости. Я не мог предупредить тебя заранее. Слишком много ушей.

Я хотела рассердиться. Хотела ударить его, накричать, сказать, что он не имел права так поступать. Но вместо этого я уткнулась лицом в его грудь и заплакала — от облегчения, что всё это было игрой. Что он не разлюбил меня. Что мы всё ещё вместе.

— Больше никогда, — прошептала я. — Никогда так не делай.

— Обещаю. — Он поцеловал меня в макушку. — Теперь всё будет иначе. Мы ударим первыми.

Мы стояли так долго, что угли в камине начали подёргиваться пеплом. А потом наши глаза встретились — и всё остальное перестало иметь значение.

Он поцеловал меня, и на этот раз поцелуй был другим. Не осторожным, как там, в спальне, когда он просил прощения на коленях. И не голодным, как в беседке. Этот поцелуй был жадным — в нём сквозило отчаяние, страх, что нас могут разлучить снова, и яростное желание взять своё, пока есть возможность.

Его руки скользнули по моей спине, притягивая меня к нему вплотную. Я почувствовала, как напряжены его мышцы, как бешено колотится сердце. Мои пальцы запутались в его волосах, и он застонал мне в губы — низко, сдавленно.

— Ты же сам сказал — нельзя, — выдохнула я, когда он оторвался на мгновение.

— К чёрту. — Его ладонь легла на мою щёку. — Я не могу больше. Не после всего, что было.

Он опустил меня на ковёр перед камином — медленно, осторожно, поддерживая за плечи. Огонь бросал золотые блики на его лицо, и я видела в его глазах всё: страсть, нежность, страх потери, решимость. Мы не стали раздеваться — только освободились от самой необходимой одежды, потому что времени было мало, а желание — слишком сильным.

Близость была быстрой и жадной. Не было долгих прелюдий, медленных поцелуев — только движение, дыхание, хриплый шёпот его голоса, зовущего меня по имени. Его пальцы сжимали мои плечи, мои ноги обвивали его бёдра, и весь мир сузился до этого момента: камин, ковёр, мы вдвоём.

— Я люблю тебя, — выдохнул он, замирая на пике.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как меня накрывает ответной волной. — И я тебя.

После мы лежали на ковре, тяжело дыша. Его рука лежала на моём животе, и я чувствовала, как его пальцы осторожно поглаживают ткань платья, словно он пытался коснуться нашего ребёнка сквозь все слои одежды.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — прошептал он.

— Я запомнила, — я слабо улыбнулась. — Но если ты ещё раз устроишь такой спектакль без предупреждения...

— Не устрою, — он прижался губами к моему виску. — Теперь всё будет иначе. Мы ударим первыми.

Он сел, поправил одежду и протянул мне руку, помогая встать. А потом рассказал план: завтра он едет в поместье отца, чтобы скопировать данные с его компьютера. Олег будет с ним. Я же должна поискать документы в подвале, как только представится возможность.

Ночью мы обменялись сообщениями. Короткими, как вспышки света во тьме:

«Я снова хочу тебя».

«Нельзя».

«Я знаю. Но хочу».

Я прижала телефон к груди и улыбнулась. Он был рядом — в том же доме, в нескольких метрах от меня, — и в то же время бесконечно далеко. Но мы справимся. Обязательно справимся.

На следующий день Артём уехал в поместье отца. Я осталась. Ожидание тянулось бесконечно, и Маша пыталась меня отвлечь, но я видела, что она волнуется не меньше моего. Даже Олег, обычно невозмутимый, был напряжён.

Артём вернулся глубокой ночью. Я услышала шаги в коридоре, выскочила из своей каморки и бросилась к нему. Он стоял у двери кабинета — уставший, осунувшийся, но живой.

— Получилось?

— Получилось.

В кабинете мы собрались вчетвером. Артём подключил флешку к ноутбуку, и на экране появились файлы. Финансовые махинации, поддельные отчёты, аудиозаписи угроз в адрес моего отца. И тест ДНК — фальшивка, «доказывающая», что мой ребёнок не от Артёма.

— Этого достаточно для уголовного дела, — мрачно заметил Олег. — Но нам нужны ещё документы. Те, что спрятал ваш отец.

— Завтра мы спустимся в подвал, — сказала я. — Я найду их.

Артём сжал мою ладонь.

— Я пойду с тобой.