Она отворачивается, будто разговор ей наскучил. Меня это злит.

— Запрет снят, — резко говорю я. — Отныне вы можете видеться с Тиберием. Без ограничений.

Тишина. Я жду. Хотя бы малейшей реакции. Облегчения? Радости?

Элина кивает.

— Это разумное решение, милорд, — произносит ровно.

И всё. Ни улыбки. Ни благодарности. Ничего.

Во мне поднимается раздражение. Элина холодно смотрит мне в глаза, будто мы не целовались пару дней назад, будто не она должна стать моей женой.

— Но это ничего не меняет, — договаривает она тем же безэмоциональным тоном.

— Что именно? — спрашиваю я медленно.

Она не отводит взгляд.

— Я остаюсь в этом замке только ради Тиберия, — выговаривает как приговор. — Не ради вас.

Тишина в комнате становится густой. Челюсть сжимается так, что хрустят зубы. Внутри поднимается что-то тяжёлое и злое. Но эта злость не на неё, а на себя.

— Понятно, — произношу глухо.

Элина больше ничего не говорит — ни упрёков, ни крика, ни попытки зацепиться, продолжить разговор. Она только что закрыла у меня перед носом дверь в свою душу.

Я стою ещё несколько секунд. Смотрю на неё. На бледное лицо. На упрямо сжатые губы. На то, как она отворачивается к огню, будто меня здесь уже нет.

Внутри копится ярость на собственную твердолобость.

Я не просто ошибся. Я потерял право быть рядом. Элина вытолкнула меня из своего круга.

Я прячу руки в карманы камзола, чтобы не показать дрожь. Я больше не могу, не должен здесь находиться. И как бы ни хотелось обнять ее, прижать к себе, сказать что-то ласковое, нельзя.

Я потерял это право.

К Ашу всё. Разворачиваюсь и выхожу. Дверь прикрываю со всей аккуратностью, которую могу найти. Потому что если дать волю эмоциям, сорву с петель к Ашевой бабушке.

Я не знаю, как, но я это исправлю.

32. Тело помнит боль

Элина

С момента того разговора с Дэйнарином проходит несколько дней. Мне становится хуже. Тяжесть в груди будто только усиливается. Чувство, будто в тот день я ходила только потому что Тиберию нужна была моя помощь. После уже который день я почти всё время лежу. Поднимаюсь с кровати только дойти до туалета при помощи служанок.

Рёбра болят сильнее, чем после обрушения стены, словно я усугубила переломы своими приключениями. Но если бы кто-то спросил меня, готова ли я повторить это снова, я бы без сомнений согласилась. Потому что мне удалось спасти Тиберия. И неважно, чего для меня это стоило.

Тиберий приходит каждый день. Заходит тихо, робко, спрашивает:

— Элина, ты всё ещё болеешь?

Я киваю. Потому что это правда.

— Тогда я буду тихо, — говорит он.

Теперь, когда ему снова можно общаться со мной без ограничений, он сидит у меня в комнате почти всё свободное время — играет, рисует, разговаривает со мной. Рассказывает про драконов, которые воюют за облако.

Я смеюсь с ним. Аккуратно, чтобы не закашляться. И стараюсь держать лицо приветливым, не морщиться от боли, хотя каждое движение отдаётся острым спазмом во всём теле.

Иногда я читаю Тиберию, и он внимательно меня слушает.

— Спасибо, Элина! — говорит каждый раз, убегая от меня на занятия.

И в нём столько детской чистой радости, что трудно описать словами.

Дэйнарин тоже приходит каждый день. Но не поговорить, не постоять рядом, а по делу. Сам приносит мне еду. Ставит на тумбочку поднос. Остаётся, глядя на то, буду ли я есть. Аппетита у меня нет. Каждый раз от запаха еды в желудке поднимается муть.

С ним мы почти не общаемся. Он не начинает разговор, я сама не лезу.

Сегодня очередной день из вереницы одинаково серых тоскливых дней. Я их не считаю, потому что они ничем не отличаются друг от друга. Я даже не знаю, сколько времени прошло с того момента.

Дэйнарин приносит мне завтрак. Проходит в комнату, ставит поднос у кровати.

Я не смотрю в его сторону. Аромат еды добирается до меня — каша, масло, свежий хлеб. Но меня снова тошнит.

Я не тянусь к ложке. Дэйнарин замечает это.

— Леди Элина, — требовательно и сухо говорит он. — Вам нужно есть.

— Спасибо, лорд Харлан, — отвечаю я. — Аппетит отсутствует.

Он подходит. Переставляет поднос мне на бёдра.

— Ешьте. Хотя бы пару ложек, — в голосе упрямое желание контролировать. — Вам нужно питать организм.

Я киваю не в силах спорить. Он зачёрпывает ложкой кашу, несёт к моим губам.

Я съедаю одну. Вторую. Третья — всё. Предел.

— Достаточно, — говорю.

Он смотрит. Долго. Слишком внимательно.

— Этого недостаточно, — с нажимом выговаривает он.

— Это максимум, — так же спокойно возвращаю я.

Тишина повисает между нами. Тяжёлая, липкая. Между нами вроде всё сказано, но ощущение, что ещё больше осталось за кадром.

Тиберий приходит позже. Как обычно приносит рисунки, располагается на полу.

— Сегодня я буду рисовать чёрную лилию, герб норвенских драконов, — произносит он гордо.

— Молодец, потом покажешь мне, как она выглядит! — подбадриваю его.

Играть мы не можем. Бегать — тем более. Я вижу, как он тоскует по нашим подвижным играм. Но ничего не могу сделать. Для меня даже сесть — целый подвиг. С превозмоганием боли и сбитого дыхания.

С каждым днём из меня по капле уходит надежда, что я вообще когда-нибудь поправлюсь. Боль не уменьшается, дыхание не становится ровнее, сил не прибавляется, ощущение, что я застряла в полупереломанном состоянии. Кости почему-то сами не могут срастись.

Вечером после занятий Тиберий прибегает ко мне радостный, но видит меня и грустнеет.

— Элина, а когда ты поправишься? — спрашивает он.

— Не знаю, Ти, — произношу я, пытаясь сделать на лице улыбку, хотя от тоски в его голосе в глазах слёзы жгутся. — Но я честно стараюсь поправиться изо всех сил.

Он не задаёт больше вопросов. Просто ложится ко мне под бок, открывает историю драконьих родов, даёт мне в руки, и я ему читаю.

Ближе к ночи дверь в мою комнату снова открывается — на пороге возникает лорд Харлан. Проходит в комнату мрачной ледяной громадиной. И замирает, увидев, что Тиберий спит поверх моего одеяла рядом со мной.

Я, если честно, даже немного рада его появлению, потому что Ти уснул во время чтения, а у меня уже всё затекло.

Дэйнарин молча подходит, аккуратно берёт ребёнка на руки и выносит из моей спальни. Потом возвращается. Закрывает за собой дверь.

В комнате тихо. Только огонь в камине потрескивает.

— Служанки его уложат, — поясняет он. — Я хотел спросить вас кое о чём. Можно?

Я отворачиваюсь, смотрю на пламя.