увела с урока Людмила Ивановна. Что за сумасшедший проблемный парень этот Сычев?

В голову приходит шальная мысль. А что если позвонить ему и спросить?

Я сразу отвергаю её, понимая, что не имею на это права. Ведь отказала ему сегодня, и он, кажется, наконец, понял. Своим звонком только всё испорчу, дам повод думать, что шанс всё-таки есть. Нельзя, нельзя…

Но под вечер, когда за окном уже темнеет, я всё-таки звоню. Трясущимися пальцами набираю номер, тороплюсь, пока отец не вернулся с работы. Сама себе поражаюсь, зачем делаю это, но звоню.

Несколько мучительно долгих гудков, я каждую секунду порываюсь сбросить вызов, но понимаю, что уже поздно, пропущенный всё равно высветится у Сычева.

— Да, — наконец раздаётся из трубки холодное.

— Серёжа, привет. Я хотела узнать, что там сегодня случилось, когда тебя забирала Людмила Ивановна.

— Да? Хочешь знать, как все прошло? Ну ты и лицемерная тварь, оказывается…

У меня будто что-то обрывается внутри. Пульс начинает стучать в висках. Его голос очень злой, буквально сочится презрением. Я ещё ни разу его таким не слышала.

— Что? — ошарашено переспрашиваю я, предварительно прочистив горло, но голос всё равно выходит слишком сиплым. — О чем это ты?

— О том, что ты меня очень сильно разочаровала, сука. Бойся ходить одна по тёмным улицам. Я тебе очень не советую. Лучше сиди дома и вообще никуда не выходи.

Я бросаю трубку. Меня всю колотит, сердце стучит, как отбойный молоток.

Телефон вздрагивает вибрацией в моих руках, на экране светится номер Сычева. В панике сбрасываю вызов, трясущимися пальцами отправляю его номер в черный список.

Глаза наполняются слезами. Господи, то, чего я так сильно боялась, всё-таки произошло. Я влюбилась в конченого психа, который собирается преследовать меня за отказ.

23. Потому что твоя дочь — шизанутая

— Привет, пап, — целую отца в щеку, отчаянно пытаясь спрятать от него заплаканные глаза. — Как прошел день?

Он смеряет меня хмурым настороженным взглядом:

— Как ты, дочь? Всё хорошо у тебя?

— Да, пап, — тихо отвечаю я. Чувствует он, что ли? — Голова болит. Я пойду в свою комнату, полежу, если ты не против. Сам поужинаешь, ладно?

— Ты не хочешь мне ничего рассказать?

Точно чувствует. Тяжело вздыхаю.

— Нет, папа. Всё нормально. Я пойду.

Сбегаю в спальню. Прячусь с головой под одеялом, утыкаюсь лицом в подушку и снова окунаюсь в свою боль. Меня всё ещё ломает от обиды. От ощущения дикой несправедливости. В голове на повторе звучит злобный голос Сычева.

Лицемерная тварь… Тварь, тварь, тварь…

Как он мог меня так назвать⁈ За что? За то, что я сначала отвергла его, а потом позвонила узнать, что случилось? Этот парень точно ненормальный! У него не всё в порядке с головой! А я ещё спускалась с ним в школьный подвал… Похоже, мне очень сильно повезло, что вышла оттуда, отделавшись лёгким испугом.

Не представляю, как в понедельник пойду в школу. Как буду вести уроки. Что если Сычев выполнит свои угрозы? Мне теперь ходить и оглядываться?

Ужасная ситуация. А ужаснее всего, что мне не столько страшно, сколько больно от его слов. Будто меня обманули. Предали. Будто обиду нанёс не просто какой-то неуравновешенный школьник с проблемами в психике, а мой очень близкий человек. Которому я поверила… Несмотря на всю абсурдность его поступков, всё-таки поверила.

В груди так и жжёт, и без конца хочется плакать.

Слышу, как дверь в мою комнату тихонько открывается и входит папа. Постель справа от меня проминается, а на мою спину поверх одеяла опускается тяжелая ладонь.

— Тань, давай поговорим.

— Папа, с каких пор ты входишь сюда без стука? — недовольно бурчу я из-под одеяла, торопливо стирая слёзы со щёк. — Я сплю.

— Мне так не хватает твоей мамы сейчас…

Чувствую болезненный укол в груди. Вмиг позабыв обо всех своих проблемах, откидываю одеяло в сторону и сажусь. Смотрю папе в глаза. В них такая тоска. Порывисто обнимаю его.

— У тебя что-то случилось, пап? Чем я могу помочь?

— Случилось, — грустно отвечает он. — Моя дочь отдаляется от меня с каждым днем всё больше, а я ничего не могу с этим поделать.

— Ну ты что, пап? Я не отдаляюсь. Я здесь, рядом. И всегда буду рядом.

— Я не об этом, Таня. Раньше ты всё рассказывала мне, у нас не было секретов. А теперь… Я уже не помню, когда мы последний раз говорили с тобой по душам. Ты постоянно сбегаешь в свою комнату, на все вопросы отвечаешь односложно. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и ты станешь совсем чужой.

— Этого не будет, папа. Ты просто слишком опекаешь меня, душишь своей заботой. Мне нужно немного личного пространства, вот и всё. Это нормально.

— Вот и сейчас ты плакала, а мне говоришь, что всё нормально. А я должен с ума сходить от беспокойства за тебя. Что у тебя случилось?

Отстраняюсь и смотрю на отца, взволнованно закусив губу. На секунду вдруг остро захотелось всё ему рассказать. Но я знаю, что это очень плохая идея. Узнав, что меня обидели, папа развернёт такие военные действия, что мало не покажется никому. А потом ещё больше станет контролировать меня. И постоянно указывать, что я должна делать и как. Это мы уже не раз проходили, хватит с меня, не хочу.

— Папа, я девочка, мне может быть иногда грустно, — в итоге выдаю я. — У меня пмс, ты ведь знаешь, что это такое? Правда хочешь, чтобы я рассказывала тебе о подобных вещах?

— Ну хорошо. Скажи тогда хотя бы, как у вас с Женей дела? Вы не поссорились?

— Нет. С чего ты взял?

— Ты все вечера дома, что-то даже не припомню, когда последний раз вы куда-нибудь ходили вместе?

— Да просто… У меня учеба, практика, у него работа, — вздыхаю я. — Мы устаем. Но вот завтра мы поедем за город вместе, к его другу на день рождения.

— За город? — хмурится папа. — С ночевкой?

— Нет. Кажется, нет… То есть я не спрашивала.

На лице родителя появляется до боли знакомое снисходительное выражение «какая же ты у меня бестолковая, дочь».

— Ну а даже если и с ночевкой, что, нельзя? — начинаю злиться я. — Я же с твоим любимым Женечкой поеду!

— Что значит — с моим любимым? — возмущается отец. — Разве он не твой любимый парень? И жених?

— Я уже ничего не знаю, — нервно выдыхаю я, отворачиваясь.

— Тань… — Папа накрывает мою маленькую ладонь своей огромной и легонько сжимает. — Я понимаю, была бы мама, тебе было