зажигались один за другим, а в комнате было так тихо и тепло, что казалось, будто весь город решил дать им эту паузу — просто выдохнуть и побыть друг с другом. Этот сумасшедший день остался где-то за дверью.

Утром, следующего дня Павел и Ева проснулись от настойчивого стука в дверь... Они переглянулись — в этом взгляде сразу смешались сонная растерянность и тихий вопрос: «А точно ли мы хотим сейчас кого-то видеть?». Стук повторился — настойчивый, но не злой, какой-то по-домашнему бодрый.

— Может, это горничная? Или… ну, вдруг в отеле что-то случилось? — пробормотал Павел, уже выбираясь из-под одеяла и на ходу пытаясь пригладить волосы, которые после сна торчали во все стороны. Ева накинула халат, зевнула и тихонько фыркнула: Если это «что-то случилось», пусть оно случится чуть позже. Мы ещё даже не договорились, кто первый в душ. Павел уже подошёл к двери и, прежде чем открыть, глянул в глазок. И вдруг расплылся в улыбке — такой широкой и неожиданной, что Ева даже замерла на полпути к кофейнику, который собиралась включить.

— Ну вот, а ты про горничную… — он распахнул дверь, и в комнату ворвался поток утреннего света — и вместе с ним невысокая женщина лет шестидесяти в ярком шарфе, с корзинкой в руках. За её спиной мягко сияла Барселона — та самая, умытая ночным бризом, сверкающая на солнце, будто только что распаковала свои лучшие краски.

— Buenos días! — женщина лучезарно улыбнулась, а в корзинке что-то аппетитно шуршало и источало такой запах свежей выпечки, что у Евы сразу окончательно пропали мысли про «позже». — Я сеньора Мартинес, живу этажом ниже. Вчера видела, как вы возвращались, — вы выглядели такими уставшими, что я подумала: а вдруг утром вам совсем не захочется идти за завтраком? Вот и принесла немножко Барселоны в чистом виде.

Она приподняла крышку корзинки — там лежали тёплые круассаны, несколько булочек с корицей, крошечные тарталетки с инжиром и даже пара мандаринов, от которых по коридору тянулся свежий, солнечный аромат. Ева невольно шагнула вперёд, будто её тянул этот запах, и заодно рассмотрела женщину поближе. Она была "светлой", белый туман около неё был доказательством.

— Ой, это же… это невероятно мило! Но вы не должны были…

Сеньора Мартинес отмахнулась, будто речь шла о сущем пустяке:

— Должна, должна. В отпуске нельзя просыпаться голодными, это против правил Барселоны. — Она весело подмигнула Еве. — Ну и… мне просто захотелось сделать кому-то приятно. А вы вчера так мило спорили у лифта — про фламенко и пингвинов, да? Я не подслушивала, просто услышала смех. Смех — это хороший знак.

Павел стоял, слегка растерянный, но счастливый, как человек, которому утром принесли не просто завтрак, а маленькое чудо:

— Спасибо вам огромное. Правда. Вы даже не представляете, насколько это сейчас… вовремя.

Сеньора подмигнула:

— Представляю. У меня трое внуков, я знаю, как выглядит человек, который весь день тащил на себе мир. Так что ешьте, гуляйте, а чемодан ваш никуда не убежит.

Она тихонько закрыла за собой дверь.

Покончив с удивительным завтраком, Ева и Павел отнесли на ресепшн корзину. Они оставили на столике у двери сложенный вдвое лист гостиничной бумаги — Ева быстро набросала: «Сеньора Мартинес, спасибо за солнце в корзинке. Мы пошли искать тень для пингвинов».

На лестнице пахло старым деревом и чуть-чуть — дождевой свежестью, будто ночью город умылся и теперь неторопливо высыхал. А когда они вышли на улицу, Барселона мягко, без напора, взяла их в оборот. Воздух был тёплый и какой-то упругий, будто его можно было ладонями собирать и прятать в карманы. Мимо прокатился самокат, за ним — велосипед с корзинкой, в которой торчали багет и пучок базилика. Где-то совсем рядом кто-то смеялся, и этот смех не звенел устало, как вчера, а прыгал, как мячик.

— Знаешь, что мне сейчас хочется? — сказал Павел, щурясь на солнце. — Просто идти. Ни карты, ни списка «что обязательно посмотреть». Просто сворачивать туда, куда нос потянет. Или нога.

Ева кивнула, и остановилась у витрины крошечной пекарни: за стеклом на подносе лежали булочки, присыпанные сахарной пудрой, и одна — совсем кривая, будто её лепили в спешке, но от этого она казалась только добрее.

— А давай вот эту, кривенькую, — предложил он. — Пусть будет наш талисман на сегодня.

Ева рассмеялась:

— Согласна...Пусть принесет нам удачу!

Они купили булочку, разделили пополам и пошли дальше, уже не особо замечая, куда именно. То сворачивали в узкие улочки, где балконы были увешаны цветами так густо, что казалось — дома надели праздничные платья. То выходили на широкие проспекты, где пальмы стояли, как строгие дамы на приёме, и тени от них лежали на асфальте ровными тёмными дорожками.

В какой-то момент они оказались у небольшого фонтана. Вода не била высоко и торжественно, а тихонько перекатывалась через край чаши, напевая себе под нос простую мелодию. И Ева вдруг представила: вот тут, в прохладной тени, и правда могли бы стоять пингвины — серьёзные, в своих чёрных фраках, и один, самый смелый, осторожно стучал бы лапой в ритм, пробуя, как звучит этот город. Удивляясь своим весёлым мыслям, девушка улыбнулась и села на бортик фонтана. Девушка, пустила пальцы в воду — та оказалась неожиданно прохладной, почти ледяной, и от этого по спине пробежал смешной, бодрый холодок. Передохнув пятнадцать минут, счастливая пара отправилась дальше. Ева не заметила, как свернули с широкой улицы в узкий проулок — и там, в нише между двумя домами, обнаружилась неприметная деревянная дверь с кованой ручкой в виде виноградной лозы. Над ней висела вывеска с полустёртой надписью «Celler de la Llum» («Погреб света»), а из щели под дверью тянуло прохладой и тем особенным, чуть терпким запахом — земли, старого дерева и чего-то пряно-винного, будто сам воздух здесь был выдержан, как хорошее вино. Ева остановилась, подняла брови:

— Подвал винодельни. Прямо посреди города?

Павел улыбнулся, поправил корзинку с остатками завтрака:

— Почему бы и нет?

Он потянул за ручку — дверь поддалась с тихим скрипом, будто её не открывали тысячу лет, и она уже забыла, как это делается. Вниз вела каменная лестница, ступени были прохладные на вид