просто... честно говоря, Слоан, я просто чертовски устал. Я был полон энтузиазма уехать, а теперь, когда я это сделал, я вымотан.

— Я могу немного поехать? — Она говорит это легко, но мы оба знаем, что она знает ответ. Она единственная, кто знает всю эту историю, каждую грязную деталь. У всех остальных есть свои части, но со Слоан я все выложил. Она была слишком молода, чтобы действительно понять, что, как мне кажется, означало, что она была слишком молода, чтобы судить меня.

Иногда я задаюсь вопросом, судит ли она меня сейчас.

Я не спускаю глаз с каменистых возвышенностей окружающих гор, таких высоких и зловещих, что их можно увидеть из города. Сейчас мы находимся среди них, путешествуя по пожелтевшим предгорьям и выступающим вершинам, увенчанным нетронутым снегом.

— Нет. Не с тем грузом, который мы тащим. У тебя нет никакого опыта в этом.

Ее глаза сужаются, и я скорее чувствую это, чем вижу.

— А ты имеешь?

Одно мое плечо поднимается.

— Недавно нет. Но да, я таскал много тюков сена летом, когда был моложе. Нельзя жить на ранчо Wishing Well и не стать полноценным деревенским парнем.

Она не отвечает, вместо этого она достает свой телефон, проводя по нему большими пальцами. Я вижу входящий звонок, и экран мигает. Стерлинг. Она быстро отклоняет его и продолжает поиск.

— Ты когда-нибудь поговоришь с ним?

— Вот и городок Роуз-Хилл, где есть отель у озера. Выглядит симпатично.

Я киваю.

— Я знаю.

— Да?

— Да. У нас там когда-то был тренировочный лагерь на суше. Красивое место. Как далеко здесь написано?

— Тридцать минут. Сверните на развязке 91.

— Хорошо. Мне просто нужно, чтобы ты продолжала со мной разговаривать.

Она выпрямляется на своем месте.

— Хорошо. О чем ты хочешь поговорить? Может, нам поругать твоего тренера за то, что он заставил тебя уехать?

Я ворчу и смеюсь.

— Нет. Я уже задал тебе вопрос.

Ее голова отворачивается от меня, чтобы посмотреть в окно, и она задумчиво постукивает пальцем по кончику носа.

— Я забыла, о чем это было.

Мои губы сжимаются, а ладони сжимают руль. Она лжет, но это нормально. У нас обоих есть секреты, которые мы храним.

— Я спросил, собираешься ли ты когда-нибудь поговорить с ним.

— Кто? — Широкие бирюзовые глаза смотрят в мою сторону, и я дарю ей забавный взгляд.

— Ты постукиваешь по носу, чтобы он не рос, Пиноккио?

— Я не хочу говорить об этом с тобой.

Я игнорирую боль в груди, осознавая, как мы отдалились друг от друга за последний год со Стерлингом на сцене. Кто отстранился первым? Когда это произошло? Могла ли она заметить, что я смотрю на нее по-другому?

— Ну, здесь больше никого нет, и я знаю, как работает твоя голова. Ты говоришь все. А я хорошо слушаю. Так что выкладывай.

Ее ответный смех мягкий и тихий. Я знаю, что она, должно быть, думает о том, как она разговаривала со мной в детстве, пока я сидел и размышлял.

Уморительно, чем больше все меняется, тем больше оно остается таким же.

— Я не знаю, заслуживает ли он моих слов на самом деле, — так она начинает, и я клянусь, что это высасывает весь воздух из такси. — Чем больше я думаю об этом, тем больше я злюсь — на себя больше, чем на кого-либо. Я согласилась и позволила ему говорить со мной так, как он это делал, унижать меня так, как он это делал. И мне просто никогда не было все равно. Я делала вид, как надо. Сосредоточившись на балетной компании. Сосредоточившись на своих родителях. Сосредоточившись на всех, кроме себя, а теперь я смотрю на себя и мне... Мне не нравится то, что я вижу. Мне не нравится выбор, который я сделала. И я думаю, что игнорировать его — каким бы мелочным это ни было — это выбор, который мне сейчас нравится. Я даже не знаю, что ему сказать, понимаешь? Я цепляюсь за то немногое здравомыслие, что у меня есть, и не хочу делиться им с ним. Он не может этого иметь.

Я киваю и поворачиваю руки на руле, сопротивляясь желанию протянуть руку и коснуться ее, сказать ей, как я горжусь ею.

Сказать ей, что она может быть моей. Потому что я сказал ей, что выслушаю, и ей не нужно, чтобы я усложнял ее и без того сложные чувства. И ей определенно не нужна моя печать одобрения на них.

Чувства работают не так — они просто есть, независимо от того, что думают о них другие.

Мне неоднократно говорили, что я не несу ответственности за то, что произошло на той трассе, но это не меняет моих чувств.

Я чувствую себя ответственным.

— Мне плохо из-за отца.

Ледяные щупальца скользят по моему позвоночнику.

Насколько я понимаю, ее отец — колоссальный кусок дерьма, но я не собираюсь быть тем, кто ей это скажет. Я не уверен, что она когда-либо простит меня, если я это сделаю.

— Но я тоже так зла на него. Те сообщения, которые он мне оставил… — Ее верхние зубы крепко сжимают мягкую нижнюю губу, словно, если она поранит себя, боль от предательства отца станет менее острой.

— Он настоящий кусок дерьма. Ты знаешь это? — Ее голос стал жестче, он противоречит ее мягкой женственности. Это захватывающая дихотомия. — Как будто я могла бы просто… не знаю, устроить истерику и наступить ему на ногу или сделать что-то столь же детское. Я так разочарована.

— Что он тебе сказал? — коротко спрашиваю я, уже жалея, что сделал это, уже зная, что это заставит меня ненавидеть этого человека больше, чем я уже делаю. Знание этого снимет корку со старой раны.

— Он включил Стерлинга в текст и сказал мне выполнить свой супружеский долг и немедленно вернуться домой. — Она фыркает, и я молча злюсь. Его лицо всплывает у меня в голове, и я представляю, как вгоняю в него своего блокировщика. — Я ответила тем единственным, что я говорила им напрямую с тех пор, как ты вытащил меня из этой церкви.

Я выгибаю бровь, надеясь, что она поделится своим ответом.

— Я сказала ему, что я ничья жена и ничего им не должна.

Сдавленный смех вырывается с моих губ, и она улыбается мне, выглядя очень довольной собой.

— Они могут оба обдумать это, пока я продолжаю их игнорировать.

Нет, Слоан не нужно мое одобрение. Но, черт возьми, оно у нее все равно есть.

* * *

— Двуспальная