Я продолжала тереть. Делала вид, что всё в порядке. Что мир не перевернулся с ног на голову.

###

К ужину мои руки всё ещё дрожали. Я не могла отмыть их дочиста, сколько ни скребла ногтями и мылом. На них будто осталась невидимая плёнка — пот, жир, грязь и чувство вины. Я чувствовала себя такой же грязной, как этот пол в ванной Бланш. Но если я уроню хоть одну тарелку, хоть один бокал, он заметит. Он поймёт, что я не в себе. И задумается, почему.

Рочестер восседал во главе длинного стола, как король на троне, и рассказывал изысканные истории об истории поместья, о призраках, бродящих по его коридорам, о секретных комнатах и забытых сокровищах. Он очаровывал друзей Бланш, как опытный гипнотизёр, каждый его жест, каждое слово было частью безупречного спектакля. Но я видела за этим только человека, который несколько часов назад подменял таблетки своей невесте ядом.

Каждый раз, когда мой взгляд скользил в его сторону, я представляла себе эти осторожные, изящные пальцы, проделывающие чёрную работу. Каждая его улыбка, адресованная Бланш, казалась мне обратным отсчётом до её смерти. Я видела перед глазами пену на её накрашенных губах, как дёргаются её тонкие конечности, её последний, беззвучный вопль.

Я не могла смотреть на него. Не могла выдать себя.

— Дорогой, ты так прекрасно разбираешься во всём этом, — мурлыкала Бланш, протягивая руку через стол, чтобы погладить его ладонь. Она сияла, как ягнёнок на заклании, который благодарит мясника за нежную заботу. — Мне так повезло, что я тебя нашла.

У меня свело желудок. Бедная глупая принцесса не проживёт достаточно долго, чтобы насладиться ни своим мужем, ни его поместьем, ни своим трастовым фондом.

— Это мне повезло, дорогая, — он поднёс её руку к губам и поцеловал с такой нежностью, будто целовал реликвию, а не плоть. — Я никогда не думал, что снова смогу полюбить после… после того, что случилось с Селин. Но ты подарила мне эту возможность. Ты всё во мне исцелила.

Теперь я задалась вопросом, что же на самом деле случилось с его покойной женой. Может, он и ей подмешивал что-то в лекарства? Может, она тоже умерла тихо и «естественно», окружённая врачами, которые ни о чём не догадывались?

Меня накрыла такая сильная волна головокружения и тошноты, что мне пришлось ухватиться за резной край дубового буфета, чтобы не рухнуть в обморок прямо на персидский ковёр. Гости хлопали в ладоши, издавали умильные возгласы, поднимали бокалы — они думали, что наблюдают за рождением прекрасной любовной истории. Я была единственной, кто видел, как совершается убийство, как оно разворачивается прямо за этим изысканным фасадом.

Рочестер не просто собирался её убить. Он наслаждался процессом. Наслаждался её слепым доверием, её наивной преданностью. Он перекатывал это доверие во рту, как дорогое вино, смакуя каждый глоток.

Я поставила последнее блюдо на стол дрожащими руками, едва сдерживая рвотный рефлекс. Каждый звон хрусталя, каждый взрыв бессмысленного смеха, каждый тост в честь «счастливой пары» отдавался в моём мозгу похоронным колоколом. Они пили за её скорую смерть и даже не подозревали об этом.

Когда аплодисменты стихли, его взгляд, холодный и пронзительный, внезапно встретился с моим через всю длину столовой. В нём не было ни капли тепла, только бездонная, изучающая темнота. У меня сжалась грудь, перехватило дыхание.

С бешено колотящимся сердцем я бросилась на кухню, где набросилась на горы грязной посуды. Я терла, скоблила, полировала, пока костяшки пальцев не покраснели и не стали кровоточить, но мне не удавалось сбежать от правды. Каждая тень в углу моего зрения могла быть им. Каждый скрип половицы в коридоре мог означать, что он идёт — чтобы заставить свидетеля замолчать навсегда. Я вздрагивала даже от собственного отражения в тёмном окне.

Знает ли он, что я видела? Заметил ли он, как взметнулась пыль из-под кровати? Наблюдает ли он за мной прямо сейчас, выжидая подходящий момент для удара?

Я отгоняла эти мысли. Он не может знать. Если бы знал, я бы уже была мёртва. Я бы не стояла здесь, у раковины.

Когда последняя поверхность на кухне сверкала стерильным, неестественным блеском, я с трудом поднялась по чёрной лестнице в свою комнату. Гости ещё пили и смеялись в гостиной, но я знала, что мне там нечего делать. Я не хотела спать. Не хотела давать ему ни малейшего шанса пробраться ко мне. Мои плечи ныли, будто их отбили молотком, а руки всё ещё предательски дрожали.

Но когда я протянула руку к своей дверной ручке, из-за двери донёсся шорох.

Моё сердце упало в бездну. Всё внутри сжалось в ледяной комок. Это он. Рочестер. Может, он всё-таки заметил что-то? Может, он ждёт меня внутри, чтобы закончить то, что начал в комнате Бланш?

Мне нужно было бежать. Найти другое место, чтобы переждать ночь. Но куда, чёрт возьми, можно было деться поздней ночью в этом уединённом, проклятом поместье на острове, отрезанном от всего мира?

Почти против воли я придвинулась ближе, сердце колотилось так сильно, что, казалось, треснут рёбра. Я приоткрыла дверь на сантиметр и заглянула в щель.

Но в моей комнате стояла не Рочестер. Это была Бланш.

Она прислонилась к моему комоду, а в её руках болтался мой чёрный кружевной лифчик. Все мысли о том, что она жертва, мгновенно испарились под накатившей волной бешеной, примитивной ярости. Я распахнула дверь и ворвалась внутрь.

— Какого хрена ты трогаешь мои вещи?

— Ты думаешь, мужчины находят такое вымя привлекательным? — спросила она, не оборачиваясь, голос её был полон холодного презрения.

Я открыла рот, но не нашла слов. Было абсурдно чувствовать себя такой униженной, такой ничтожной из-за куска ткани, когда внизу, за стенами этой комнаты, её собственный жених планировал её убийство. Она не подозревала, что от смерти её отделяет всего одна таблетка, а она стояла здесь, в моей конуре, и играла с моим нижним бельём.

— Лучше, чем твои пчелиные укусы, — выпалила я, и голос прозвучал хрипло.

— Эдвард мне всё рассказал, — холодно произнесла она, наконец повернувшись ко мне лицом.

Я резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Она блефовала. Должна была блефовать. Рочестер не был дураком — он не стал бы рисковать своей «золотой гусыней» так близко к заветной цели.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — огрызнулась я.

Она обернулась, её накрашенные губы искривились в гримасе отвращения.