распространяясь по груди, вниз по рукам, туда, где мои пальцы касались его.

Даррен тоже замер. Его взгляд скользнул ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не могла разобрать. Он не говорил, но я чувствовала, как его пальцы чуть сжали мои, словно он тоже ощутил это тепло, эту невидимую связь, что возникла между нами.

— Получается, — тихо сказал он, и его голос стал ниже, чем обычно.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Глина под нашими руками превратилась в неровный, но всё же узнаваемый сосуд. Я убрала руки, чувствуя, как тепло медальона медленно угасает, но оставляет за собой странное ощущение — словно что-то внутри меня проснулось, но я ещё не готова была это назвать.

— Неплохо для первого раза, — сказала я, стараясь улыбнуться, чтобы скрыть смятение.

Люсин захлопала в ладоши, её смех разрядил тишину.

— Даррен, ты теперь тоже гончар! — воскликнула она, и её голос был таким светлым, что я невольно рассмеялась.

Даррен посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то тёплое, нежное, но он быстро отвёл глаза, словно тоже не знал, что делать с этим моментом.

— Пожалуй, оставлю это искусство вам, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо, Эйлин.

Я только кивнула, чувствуя, как моё сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно. Медальон на груди всё ещё был тёплым, и я невольно коснулась его пальцами, пытаясь понять, что это было. Неужели магия банфилии? Или что-то совсем другое?

Я посмотрела на Люсин, которая уже вернулась к своему кувшину, напевая что-то под нос. На Даррена, который отошёл к очагу и смотрел на огонь, будто искал в нём ответы. А затем на свои руки, всё ещё пахнущие глиной. Возможно, мне просто показалось, и ничего необычно не произошло. Просто фантазии уставшего за весь день ума.

Глава 42.

Свет очага угасал, отбрасывая мягкие тени на стены нашей маленькой мастерской. Люсин, сидя у гончарного круга, сосредоточенно лепила свой кувшин. Атмосфера воцарилась совершенно домашняя и тёплая. Но у меня внутри всё ещё дрожало эхо того момента у круга. Я тряхнула головой, пытаясь прогнать эти мысли. Нужно было срочно занять себя делом.

— Люсин, милая, продолжай лепить, — сказала я, поднимаясь с лавки. — А я пока приберусь.

Она кивнула, не отрывая взгляда от глины, и я направилась к деревянному тазу, стоявшему у стены. Посуда — чашки, миски, пара кувшинов — уже ждала, чтобы её вымыли. Я закатала рукава, чувствуя, как ткань платья цепляется за татуировку на запястье, и принялась за работу.

— Давай помогу, — раздался низкий голос за спиной, и я чуть не уронила глиняную миску в таз.

Обернулась. Даррен стоял позади меня и улыбался.

— Тебе бы ещё отдохнуть, — буркнула я. — Не хватало, чтобы ты опять рухнул.

— Я в порядке, — ответил он, шагнув ближе. — С каждым днём всё лучше. Дай хоть чем-то заняться, банфилия.

Я посмотрела на него скептически, но всё же кивнула.

— Ладно. Бери тряпку и вытирай посуду. Только не урони, она не из железа.

Он усмехнулся, взял льняную тряпицу и начал вытирать чашку, которую я только что вымыла. Его движения были осторожными, но в них чувствовалась сила, даже несмотря на слабость. Мы работали молча, только плеск воды в тазу и потрескивание очага нарушали тишину. Люсин напевала что-то под нос, полностью поглощённая своей лепкой.

— Знаешь, — начал Даррен, понизив голос, чтобы не привлечь её внимания, — я чувствую, как мои силы возвращаются. Скоро смогу созвать остатки клана Фаэль. Мы нанесём удар по Бертраму. Пора положить конец его тирании.

Я замерла, сжимая мокрую миску. В груди кольнуло, и я посмотрела на него, стараясь говорить так же тихо.

— Это самоубийство, Даррен. Ты сам сказал, что почти все Волки погибли. А Бертрам… его силы слишком велики. Он, должно быть, уже обрёл дар перевоплощения. Драконы…

— Нет, — перебил он, его голос стал резче, но всё ещё шёпотом. — Он не может превращаться. Его предки разрушили эту силу, когда украли наш Амулет Ветра. Он всё ещё слаб, Эйлин.

Я нахмурилась, опуская миску в таз. Вода плеснула на руки, холодная, как мои мысли.

— Но ведь в этом виноваты Фаэль, — сказала я, повторяя то, что слышала от клана Драконов, от Бертрама, от его людей. — Это вы нарушили равновесие, это ваша алчность…

Даррен резко остановился.

— Ты всё ещё веришь в эту чушь? — его голос был полон сдерживаемого гнева, но он старался не повышать его, чтобы не встревожить Люсин.

Я замолчала, чувствуя, как смятение захлёстывает меня. Его слова задели что-то внутри, заставили сомневаться в том, что я считала правдой. Я посмотрела на Люсин — она всё ещё лепила, не замечая нашего разговора, — и кивнула Даррену в сторону двери.

— Пойдём наружу, — тихо сказала я. — Надо бельё повесить. Там поговорим.

Он кивнул, подхватил таз с вымытой посудой, поставил его на стол и последовал за мной. Я взяла корзину с мокрым бельём и вышла во двор. Ночной воздух был прохладным, пах солью и лесом. Луна, почти полная, заливала поляну серебристым светом, и я невольно подумала о Большой Луне, о прерванном ритуале у алтаря. Я поставила корзину на землю и начала развешивать льняные рубахи на верёвке, натянутой между двумя деревьями. Даррен молча стал подавать мне простыни.

— И как же всё случилось по-твоему? — спросила я как бы невзначай.

Он посмотрел на меня, его тёмные глаза отражали лунный свет, и в них мелькнула горечь.

— Хочешь знать правду?

— Хочу послушать твою версию, — ответила я, снимая сухую простыню и складывая её в корзину.

Даррен вздохнул, он начал говорить, медленно, словно подбирая слова.

— Давным-давно, когда Эйру была молодой, а звёзды пели свои первые песни, богиня соткала Невидимую Завесу. Она разделяла наш мир и Другой мир, где живут духи. Люди жили под солнцем и луной, а духи — в тенях лесов, в глубинах морей, в дыхании ветра. Эйру даровала двум кланам священные амулеты, чтобы они хранили равновесие. Драконам достался Амулет Пламени — он давал власть над стихиями, над созиданием. Нам, Волкам, — Амулет Ветра, чтобы слышать шёпот духов и управлять бурями.

Я кивнула. Эта часть легенды мне была знакома, она ничем не отличалась о того, что я знала