тот самый, что вёл меня раньше, был едва слышен, как будто бы что-то мешало ему.

— Пожалуйста, — прошептала я, не зная, к кому обращаюсь — к Эйру, к медальону, к самой себе. — Не забирай его.

Люсин вернулась с миской воды и тряпками, её руки дрожали, когда она поставила всё рядом. Я смочила ткань и начала осторожно промывать раны, очищая их от грязи. Кровь продолжала течь, и каждый раз, когда я касалась его кожи, Даррен слабо вздрагивал, хотя глаза оставались закрытыми. Я взяла травы и принялась растирать их в миске, как делала для Люсин.

Закрыла глаза, позволяя шёпоту в голове усилиться. Слова пришли сами, как всегда, древние и певучие, словно выныривали из глубин памяти, не моей, но всё же моей.

— Tonn na mara, leigheas le d’fhuil… — прошептала я. (Тонн на ма́ра, ле́й-ас ле д’у́йл) Волна моря, исцели своей кровью…

Я нанесла пасту из трав на его раны, мягко втирая её в кожу. Мои пальцы двигались, рисуя узоры. Медальон на груди начал нагреваться сильнее. Я чувствовала, как сила течёт через меня, но она была слабой, словно что-то сопротивлялось. Даррен не отзывался. Его дыхание становилось всё тише, а кожа — холоднее.

— Нет, — прошептала я, сжимая медальон. — Ты не уйдёшь. Я не позволю.

Люсин сидела рядом, её глаза были полны слёз. Она не говорила, но я чувствовала её страх, её надежду, её веру в меня. Я не могла её подвести.

Снова закрыла глаза, пытаясь уловить шёпот. Он был где-то там, на грани сознания, но ускользал, как ветер. Я сжала медальон со всей силой, чувствуя, как он обжигает кожу, и вдруг новые слова вспыхнули в моей голове, яркие, как звёзды в ночном небе.

— Anáil na talún, coinnigh an saol… — выдохнула я. (Ана́йл на та́лун, ко́йнигь ан са́йол) Дыхание земли, удержи жизнь…

Я повторила их, позволяя им течь через меня, как река. Руки задвигались быстрее, нанося пасту, рисуя узоры, которые, казалось, начинали слабо светиться в полумраке комнаты. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая блики на стены, а шёпот ветра за окном сливался с моими словами, создавая странную, почти осязаемую гармонию. Я чувствовала, как сила банфилии оживает во мне, перетекает в Даррена, связывает нас, словно нити кельтского узла.

Но он не приходил в себя. Его грудь едва двигалась, а пульс был таким слабым, что я боялась, что он вот-вот остановится. Я продолжала шептать, голос становился громче, увереннее.

— Solas na gealaí, tabhair an neart ar ais… — (Со́лас на ге́й-ла-и, та́в-айр ан не́арт ар айс) Свет луны, верни силу…

Весь остаток ночи мы с Люсин сидели рядом с Дарреном, меняя повязки, промывая раны, добавляя новые травы. Я шептала заклинания, пока голос не охрип, а пальцы не покрылись тонким слоем засохшей глины и травяной пасты. Люсин помогала, как могла, — приносила воду, подбрасывала дрова в очаг, иногда касалась руки Даррена, шепча что-то на своём языке, который я не понимала.

Я не могла не замечать, как красив он был, даже в таком состоянии. Его чёрные волосы, влажные от пота, прилипли к вискам, обрамляя лицо, которое казалось вырезанным из дерева — суровое, смуглое, притягательное. Его мускулистое тело, покрытое шрамами, говорило о жизни, полной битв, но в нём была какая-то дикая, необузданная грация. Я чувствовала, как моё сердце сжимается не только от страха за его жизнь, но и от чего-то ещё, чему я не могла дать определения.

К утру я была измотана. Руки уже не слушались, глаза горели от недосыпа, а медальон, казалось, весил целую тонну, притягивая меня к земле. Люсин, свернувшись калачиком на скамье в углу, уснула. Я отнесла её на кровать за перегородкой, а сама вернулась к Даррену. Посмотрела на него, боясь, что ничего не изменилось. Но дыхание его, хоть и слабое, как будто бы стало чуть глубже. Коснулась лба — он был прохладным, жар спадал. Раны, которые я обработала, начали затягиваться, как у Люсин, хотя процесс шёл медленнее, тяжелее.

Наконец смогла немного выдохнуть. Он выкарабкается. Должен ввыкарабкаться.

И тут его ресницы дрогнули. Медленно, словно с огромным усилием, Даррен открыл глаза. Они были тёмно-зелёными, глубокими, как лес в сумерках, и полными боли, но в них уже горела искра жизни. Он попытался приподняться, его руки напряглись, но я тут же положила ладонь на его грудь, мягко прижимая его обратно к кровати.

— Не смей, — сказала я строго. — Ты едва жив. Лежи и не двигайся.

Он посмотрел на меня пристальней, и в этом взгляде вновь промелькнуло недоверие.

Глава 40.

— Где девочка? — спросил Даррен всё ещё слабым хриплым голосом.

— Она в порядке, — заверила я. — Спит. Переживала за тебя и слишком вымоталась.

— Где она? — повторил он с ещё большим нажимом.

Я кивнула на перегородку. Даррен настороженно скосил глаза.

— Здесь, за стенкой. Можешь поверить на слово.

— С чего бы мне верить тебе? Ты — драконья жена.

— Только формально, — ответила я, стараясь сохранять спокойный и невозмутимый тон. — Наш брачный ритуал с Бертрамом так и не был завершён, а сама я сбежала, чтобы спасти Люсин. И спастись самой.

— Зачем тебе её спасать? Она пострадала из-за твоего мужа.

— Он не мой муж, — снова напомнила я. — Но именно поэтому, из-за своей ошибки, что всё же согласилась выйти за него, я и была обязана помочь девочке. Как ты мог убиться, сейчас Люсин жива и здорова и находится в полной безопасности.

Даррен посмотрел на меня с очередной порцией подозрения. У него были все основания не доверять мне, но также были доказательства того, что я ему не враг. В конце концов, его я тоже только что спасла. И, видимо, он сам постепенно пришёл к тому же выводу: хотела бы я ему навредить — у меня был очень подходящий шанс, однако я поступила иначе.

В конце концов, Даррен чуть расслабился. Его тело обмякло, и он снова погрузился в сон — на этот раз спокойный, не похожий на ту грань, где он балансировал всю ночь.

Я присела на лавку и откинулась спиной на стену, чувствуя, как усталость берёт надо мной верх. Мне тоже нужно было поспать, но и оставлять раненного оборотня в одиночестве не хотелось. Ещё долго боролась со сном, но