ему, наложив повязку и прошептав заклинание, которое пришло ко мне, как и все остальные, — само, без раздумий. Мальчик поправился за несколько дней, и с тех пор Мена не переставала благодарить меня, принося то корзину яиц, то кусок сыра.

— Мена, доброе утро, — улыбнулась я, вытирая руки о фартук. — Как там Коннор?

— Бегает, как будто и не ломал ничего, — ответила она, её лицо светилось благодарностью. — Но я пришла не за этим. У моей сестры жар, уже третий день. Не спадает. Можешь помочь?

Я кивнула, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое тепло. Это было странно: я не знала, как исцелять, но стоило мне коснуться больного, прошептать слова, которые приходили из ниоткуда, и всё получалось. Люди клана Древа всё чаще обращались ко мне — то с больным ребёнком, то с раной, то с лихорадкой. И каждый раз я справлялась, хотя сама не понимала, как. Слова, движения, травы — всё это текло через меня, как река, а я просто следовала потоку.

— Пойдём, — сказала я, снимая фартук. — Люсин, присмотри за домом, хорошо?

Она кивнула, не отрываясь от своей корзинки, но я заметила, как её взгляд скользнул к окну, где виднелись далёкие холмы. Я знала, о чём она думает, но не могла заставить её говорить об этом.

Мы с Меной вышли из дома и направились к её хижине. По дороге она рассказывала о сестре, о том, как та кашляет и почти не ест. Я слушала, но часть моего сознания всё ещё была с глиной, с узорами, с тем шёпотом, который становился всё громче. Когда мы вошли в дом, я сразу почувствовала запах болезни — тяжёлый, с ноткой сырости. Сестра Мены, Тана, лежала на узкой кровати, её лицо было бледным, а глаза — мутными от жара.

Я опустилась рядом, коснулась её лба. Кожа была горячей, почти обжигающей. Закрыла глаза, позволяя шёпоту вести меня.

— Solas na gealaí, leigheas an corp… — прошептала я. (Со́лас на ге́й-ла-и, ле́й-ас ан корп) Свет луны, исцели тело…

Мои пальцы двигались, словно сами знали, что делать. Я взяла миску с водой, которую Аила поставила рядом, и добавила туда щепотку трав, что всегда носила с собой — зверобой и ромашку. Смочила ткань и приложила к груди Таны, продолжая шептать. Слова текли, переплетаясь с дыханием, с ритмом моего сердца. Я чувствовала, как медальон нагревается, как тепло от него перетекает в мои руки, а оттуда — в тело больной женщины. Её дыхание стало ровнее, жар начал спадать.

Когда я закончила, Мена посмотрела на меня с благоговением.

— Ты — благословение Эйру, Эйлин, — прошептала она. — Спасибо.

Я только улыбнулась, чувствуя усталость, но и странное удовлетворение.

Вернувшись домой, обнаружила, что Люсин уже закончила корзинку и теперь сидит у печи, глядя на огонь. Я присела рядом, обняв её за плечи.

— Ты молодец, — сказала я. — Эта корзинка — настоящая красота.

Она улыбнулась, но её взгляд снова ушёл куда-то вдаль. Я знала, что она думает о Волках, о своём прошлом, но не знала, как помочь ей отпустить эту боль.

К вечеру Нора принесла нам корзину с хлебом и горшочек мёда, а Эоган — охапку дров. Это была плата за мою помощь — люди клана щедро делились тем, что имели. Мы с Люсин не знали нужды: на столе всегда была еда, в углу лежали меха для холодных ночей, а в кладовой — кувшины с мёдом и сушёными травами.

Я вернулась к печи, чтобы обжечь кувшин, который закончила утром. Когда я достала его из огня, он был горячим, с блестящей поверхностью, а узоры, казалось, мерцали в свете очага. Я поставила его на полку, рядом с другими изделиями, и почувствовала гордость.

Клан Древа полюбил мои работы — не только за их красоту, но и за что-то ещё. Люди говорили, что мои чашки хранят тепло дольше, чем другие, что вода в моих кувшинах кажется чище, а еда — вкуснее. Даже Мойра, суровая старейшина, однажды взяла мою миску, украшенную узорами, и сказала, что чувствует в ней силу Эйру.

— Это твоя магия, Эйлин, — сказала она тогда, и её глаза, обычно такие строгие, смягчились. — Ты несёшь благословение в каждый предмет.

Я не знала, правда ли это, но каждый раз, когда я работала с глиной, чувствовала, что создаю не просто посуду. Это было как заклинание, вплетённое в узоры, в форму, в саму суть вещи. И я знала, что этот дар — моя связь с этим миром, моя надежда на будущее, которое я могла вылепить своими руками.

Глава 38.

Мягкий свет луны пробивался сквозь щели в деревянных ставнях, отбрасывая серебристые полосы на пол нашей маленькой комнаты. Я лежала на своей кровати, укрытая шерстяным одеялом. Дом старого гончара сильно преобразился за прошедшие недели. Стены, разделённые грубыми деревянными перегородками, сделали пространство уютнее, а две большие кровати давно заменили старую скамью. Люсин спала за перегородкой, и я старалась не шевелиться, чтобы не потревожить её.

Но этой ночью что-то было не так. Я проснулась внезапно, словно кто-то резко выдернул меня из сна. Сердце колотилось, а в голове раздавался шёпот — не тот привычный, что вёл меня, когда я лепила глину или исцеляла больных, а другой, тревожный, звенящий. Он шептал о тьме, об угрозе, о чём-то, что подбиралось всё ближе. Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь понять, не ошиблась ли я, не плод ли это моей усталости. Но шёпот не умолкал, он пульсировал во мне, и с каждым мгновением становился громче.

Я осторожно спустила ноги с кровати. Взгляд скользнул к перегородке, за которой спала Люсин. Не хотелось а её будить. Но шёпот звал меня наружу, и я не могла игнорировать его. Сердце сжалось от нерешительности — запереть ли дверь, забаррикадировать её, укрыться в этом доме, ставшем нашим убежищем? Или выйти и встретить то, что скрывается во тьме?

Я поднялась, накинув на плечи тёплый плащ, расшитый листьями — подарок Норы. Шагнула к двери, стараясь двигаться бесшумно. Руки дрожали, когда я приоткрыла тяжёлую деревянную дверь и выглянула во двор.

Тьма встретила меня холодным дыханием. Лунный свет заливал поляну перед домом, но за пределами серебристого сияния всё тонуло в чернильной мгле. Тропинка, ведущая к лесу, исчезала в тенях, а деревья вокруг, казалось, шептались друг