бросила резец и подбежала к ней, опустившись на колени. — Что случилось? Тебе хуже?

Она попыталась что-то сказать, но её голос был слишком слабым. Я коснулась её лба — он был раскалённым, как будто она горела изнутри. Я откинула одеяло и посмотрела на повязку. Ткань снова пропиталась кровью, а запах стал ещё хуже.

— Держись, милая, — сказала я, стараясь не показать, как мне страшно. — Я сейчас всё исправлю.

Схватила миску с отваром, который уже остыл, и смочила новый лоскут. Осторожно промыла рану, но Люсин даже не вздрогнула — её тело было слишком слабым. Я наложила новую повязку, но уже знала, что это не поможет. А что же тогда поможет? Что я могу предпринять?..

Вернулась к гончарному кругу, чтобы закончить чашку, но мои руки дрожали. Я хотела сделать что-то для Люсин, что-то, что даст ей надежду, но теперь понимала, что времени может не хватить. Снова взяла резец и продолжила вырезать узоры, но мои движения стали резкими, неровными. Шёпот в голове не прекращался, и я чувствовала, как медальон становится всё горячее.

— Помоги мне, — прошептала я, не зная, к кому обращаюсь. — Помоги ей. Умоляю…

Я работала до самого рассвета, не замечая, как первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели в окне. Чашка была почти готова — не идеальная, с неровными краями, но полная узоров, которые казались живыми. Волки, спирали, кельтские узлы — всё смешалось в одном рисунке, как будто я пыталась рассказать историю, которую сама не понимала.

Отложила резец. Руки были покрыты глиной, спина болела от долгого сидения, а глаза горели от недосыпа. Но я не могла отдыхать. Я поднялась и подошла к Люсин, чтобы проверить её.

— Люсин, — позвала я тихо, касаясь её щеки.

Она не ответила. Я наклонилась ближе, и моё сердце остановилось. Её дыхание было едва заметным, почти неощутимым. Я приложила пальцы к её шее, ища пульс. Он был слабым, слишком слабым — тончайшая ниточка, отделяющая жизнь от смерти.

— Нет… — прошептала я. — Нет, Люсин, пожалуйста…

Я сжала её руку, надеясь, что она почувствует меня, что откроет глаза, но она оставалась неподвижной. Её грудь едва поднималась, и я поняла, что времени почти не осталось.

Глава 35.

Моё сердце билось так громко, что заглушало даже потрескивание огня в очаге. Я смотрела на Люсин, на её бледное лицо, на едва заметное движение груди, и понимала — она ускользает.

— Нет, — прошептала я, сжимая её маленькую руку. — Ты не уйдёшь, Люсин. Я не позволю.

Но слова звучали пусто. Отвары, травы, мои жалкие попытки — всё было бесполезно. Отчаяние накатило волной, сдавило грудь, и я задохнулась от слёз, которые не позволила себе выплакать.

Шёпот в голове внезапно усилился. Он был не просто звуком — он пульсировал непрерывно, словно гигантское сердце. Медальон на груди нагрелся до такой степени, что почти обжигая кожу. Шёпот звал, манил, и я вдруг поняла, что должна следовать ему. Не умом, а сердцем. Слов не было, но они были не нужны. Что-то внутри меня знало путь.

Я поднялась на ноги, едва не опрокинув глиняную миску с остатками отвара. Дверь дома скрипнула, когда я вышла наружу, в холодный призрачный рассвет. Солнечные лучи едва-едва касались земли, а ветер нёс запах моря и хвои. Я не знала, куда иду, но ноги сами несли меня вперёд, вглубь леса, туда, где кроны деревьев сплетались в густой полог, а земля под ногами была мягкой от мха.

Шёпот в голове становился громче, яснее, и вдруг, как вспышка, в сознании зазвучали слова. Чужие, древние, но такие знакомые, будто я всегда их знала.

— Súil na coille, oscail do dhoras… (Су́йл на ко́йл-е, о́скал до до́рас) Глаз леса, открой свою дверь…

Я повторяла их шёпотом, не понимая смысла, но чувствуя, как слова текут через меня, словно река. Мои пальцы невольно касались трав, кустов, коры деревьев, и я начала срывать растения, не задумываясь, что беру. Лопух с широкими листьями, пахнущий землёй. Зверобой, чьи жёлтые цветки светились в полумраке, словно крошечные звёзды. Полынь, горькая и резкая, цеплялась за подол моего платья. Я собирала всё, что попадалось под руку, а слова продолжали литься, становясь громче, увереннее.

— Anáil na gaoithe, tabhair dom do neart… (Ана́йл на га́й-хе, та́в-айр дом до не́арт) Дыхание ветра, дай мне свою силу…

Я не замечала, как ветви цеплялись за волосы, как платье рвалось о колючие кусты. Лес вокруг меня оживал — шёпот ветра сливался с моим голосом, деревья будто наклонялись ближе, а земля под ногами кружилась и подрагивала. Я брела, не разбирая дороги, пока мои руки не оказались полны трав — охапка, пахнущая жизнью и магией.

— Tonn na mara, leigheas le d’fhuil… (Тонн на ма́ра, ле́й-ас ле д’у́йл) Волна моря, исцели своей кровью…

Я не знала, сколько времени прошло. Час? Два? Уже встало солнце над головой, словно глаз самой Эйру, следящий за мной. Я повернула назад, ведомая тем же шёпотом, что привёл меня в лес.

Вошла в дом, всё ещё находясь в трансе, сжимая травы в руках. Люсин лежала неподвижно. Я опустилась на колени рядом с ней, чувствуя, как медальон на груди пылает, а шёпот в голове превращается в песнь. Я не знала, что делаю, но мои руки двигались сами, словно их вела невидимая сила.

Разложила травы вокруг Люсин, формируя круг. Лопух — для защиты, зверобой — для света, полынь — для изгнания тьмы. Взяла глиняную миску, добавила в неё остатки воды и начала растирать травы пальцами, смешивая их с влагой. Запах был резким, одуряющим, но он казался правильным, живым. Я окунула пальцы в получившуюся пасту и начала наносить её на рану Люсин, мягко, но уверенно, словно вырезала узоры на глине.

— Solas na gealaí, cosain an leanbh… (Со́лас на ге́й-ла-и, ко́сайн ан ле́нав) Свет луны, защити дитя…

Мои слова текли, переплетаясь с шёпотом ветра, который проникал сквозь щели в стенах. Я взяла медальон, сжала его в руке. Поднесла его к груди Люсин, позволяя теплу медальона коснуться её кожи. Травы вокруг начали испускать слабое сияние. Всё было как во сне, но я продолжала.

— Anáil na talún, tabhair an saol ar ais… (Ана́йл на та́лун, та́в-айр ан са́йол ар айс) Дыхание земли, верни жизнь…

Я повторяла слова, не понимая их, но