были бесполезны без лекарств, а заклинания банфилии оставались для меня загадкой.

— Эйлин, — тихо позвала Люсин, её голос был едва слышен.

— Да, милая? — откликнулась я, наклоняясь к ней.

— Ты правда сделаешь чашки? Как тот старик?

Я улыбнулась, несмотря на тревогу.

— Да, — ответила я. — Я сделаю чашки, кувшины, может, даже фигурки волков. И научу тебя, если захочешь.

Она слабо кивнула, её глаза закрылись.

— Я хочу… — прошептала она, и её дыхание стало ровнее, как будто она погрузилась в сон.

Я сидела рядом, глядя на её бледное лицо, и чувствовала, как решимость растёт внутри меня. Этот дом, эта печь, эти осколки глины — всё это было моим шансом. Я не знала, как использовать силу банфилии, не знала, как исцелить Люсин, но я знала глину. Я могла лепить, создавать, строить. И я сделаю этот дом нашим домом, даже если весь мир будет против нас.

Глава 33.

Ночь опустилась на поселение клана Древа тяжёлым покрывалом, сотканным из теней и тишины. Сквозь щели в забитых досками окнах дома Деклана пробивался слабый лунный свет, рисуя на пыльном полу узкие полосы, похожие на серебряные нити. Я сидела на краю покосившейся скамьи, глядя на Люсин, которая беспокойно ворочалась под шерстяным одеялом. Её маленькое лицо, бледное, как лунный свет, было покрыто мелкими капельками пота, а дыхание — неровное, прерывистое — звучало слишком громко в тишине заброшенного дома.

— Люсин, милая, — тихо позвала я, наклоняясь к ней. — Ты как?

Она не ответила. Её веки дрогнули, но глаза остались закрытыми.

Я коснулась её лба — кожа была горячей. Жар нарастал, и это пугало меня всё сильнее. Я знала, что инфекция в её ране распространяется, и отвар из ромашки и зверобоя, который я наносила, похоже, не справлялся. Мои знания медсестры из прошлой жизни были бесполезны здесь, где не было ни антибиотиков, ни стерильных бинтов, ни даже элементарного термометра. Всё, что у меня было, — это травы, вера в лучшее и мои собственные руки.

Я осторожно отодвинула одеяло, чтобы взглянуть на повязку на её боку. Лоскут ткани снова потемнел от крови, а запах, исходивший от раны, стал резче, с неприятной кислинкой. Я нахмурилась, чувствуя, как страх сжимает горло. Нужно было сменить повязку, но воды в глиняной кружке осталось совсем мало, а отвар, который я приготовила днём, уже выдохся.

— Держись, малышка, — прошептала я, хотя знала, что она меня не слышит. — Я что-нибудь придумаю.

Поднялась на ноги, стараясь двигаться тихо, чтобы не потревожить её. Половицы под ногами скрипели, и каждый звук в этом старом доме казался громче, чем был на самом деле. Подошла к углу, где стояла миска с остатками воды, и смочила ещё один кусок льняной ткани. Вернувшись к Люсин, я осторожно отлепила старую повязку, стараясь не причинить ей боли. Она застонала во сне, её брови сжались, но глаза не открылись. Рана выглядела ужасающе: кожа вокруг покраснела, опухла, а из пореза сочилась мутная жидкость. Я стиснула зубы, борясь с подступающей паникой.

— Всё будет хорошо, — сказала я скорее себе, чем ей, аккуратно промывая рану. Вода была холодной, и я видела, как Люсин вздрогнула, когда ткань коснулась её кожи. — Потерпи, милая, я почти закончила.

Наложила новый лоскут, смоченный в остатках отвара. Затем укрыла малышку одеялом, подоткнув края, чтобы она не замёрзла. Пламя в очаге потрескивало, но тепла от него было мало — дымоход, хоть и прочищенный, всё ещё пропускал часть дыма обратно, и воздух в комнате был тяжёлым, с привкусом золы.

Я выпрямилась, вытирая руки о подол своего платья. Оно было грязным, порванным в нескольких местах, но я не обращала на это внимания. Мои мысли были заняты Люсин и тем, как ей помочь. Я чувствовала себя беспомощной, и это чувство было хуже всего. В своей прошлой жизни я всегда знала, что делать: дать таблетку, наложить повязку, вызвать врача. Здесь же я была одна, в чужом мире, в чужом теле, с магией, которую не понимала, и с ребёнком-оборотнем, который слабел у меня на глазах.

— Не умирай, — прошептала я, глядя на её бледное лицо. — Пожалуйста, только не умирай.

Я знала, что не усну. Не сегодня. Слишком много мыслей кружилось в голове, слишком много страхов. Чтобы отвлечься, начала осматривать дом в поисках чего-то, чем могла бы занять руки.

В углу, за печью, среди кучи хлама, я заметила что-то, прикрытое старой тканью, заросшей пылью и паутиной. Подошла ближе и откинула ткань, подняв облако пыли, которое заставило меня закашляться. Под ней оказался старый гончарный круг — деревянный, с тяжёлой каменной плитой, потрескавшейся от времени. Рядом лежали несколько комков глины, завёрнутых в тряпку.

— Деклан, ты оставил мне подарок, — пробормотала я, проводя пальцами по краю круга.

Он был грубым, не похожим на тот современный электрический круг, к которому я привыкла в своей мастерской. Там всё было просто: нажал на педаль, и круг вращался ровно, позволяя мне сосредоточиться на форме. Здесь же круг был механическим, и, судя по всему, его нужно было крутить ногой или рукой. Я попробовала толкнуть плиту — она поддалась с трудом, скрипя и сопротивляясь.

— Ну, давай, старичок, — сказала я, садясь на низкий табурет рядом. — Посмотрим, на что ты способен.

Я взяла комок глины, размером с небольшое яблоко, и положила его на центр круга. Глина была холодной, но знакомой, и я почувствовала, как мои пальцы невольно расслабились, коснувшись её. Это было то, что я знала, то, что умела. Даже в этом чужом мире глина оставалась моей отдушиной. Я надавила на неё, пытаясь придать форму, и толкнула круг ногой. Он заскрипел, вращаясь неровно, то слишком быстро, то замирая. Я нахмурилась, пытаясь найти ритм.

— Это тебе не электричество, — пробормотала я самой себе. — Придётся попотеть.

Снова толкнула круг, стараясь держать ногу в равномерном движении. Глина начала поддаваться, но форма получалась неровной — круг то замедлялся, то ускорялся, и мои руки не успевали за его ритмом. Я вздохнула, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Пальцы уже были покрыты тонким слоем глины, которая засыхала, стягивая кожу.

— Ладно, попробуем ещё раз, — сказала я, обращаясь к кругу, как к старому другу. — Ты же не хочешь, чтобы я тебя возненавидела?

Взяла ещё