жрец снаружи, отброшенный взрывом трансформации, не испугался. Его фиолетовые глаза в капюшоне вспыхнули торжеством.

— Да! Явись, ящерица! Явись, чтобы быть скованной!

Он взмахнул руками, и десятки культистов на земле, те, что до сих пор пели гимны, разом вонзили в землю костяные кинжалы. Из точек вонзания вырвались не лучи, а цепи. Цепи, сплетённые не из металла, а из сгущённой, ритуально подготовленной магии забвения. Они были полупрозрачными, чёрно-фиолетовыми, и звенели не металлом, а тихим шепотом забытых имён.

Цепи взвились в воздух, умные и быстрые, как змеи. Они не целились в плоть. Они целились в магию, в само сияние драконьей сущности. Первые петли обвили его вздымающиеся крылья у основания, и Арвен взревел уже от новой боли — боли не физической, а метафизической. Цепи пожирали его силу, заглушали внутренний огонь, превращали его титаническую мощь в тяжёлую, беспомощную плоть. Он замахнулся когтистой лапой, чтобы снести жреца, но новые цепи опутали конечность, отяжелив её, вынудив рухнуть на башню. Камни треснули под весом.

Он был пойман. Не в ловушку из камня и стали, а в сеть, сплетённую из самой его сущности — сущности, противоположной их забвению. Чем больше он рвался, тем туже затягивались петли, высасывая из него свет, волю, саму память о том, кто он такой.

А внизу, в Сердце Башни, жрец-призрак материализовался перед Коконом. Он прошептал слова на мертвом языке, и защитная сфера, лишённая мгновенной поддержки Арвена, дрогнула и погасла. Искорка, разбуженный хаосом и вторжением, лежал в гнезде, его пламя трепетало, как испуганная птица в клетке. Жрец протянул костлявую руку, не касаясь, и тельце феникса, всё ещё в форме котёнка, обвила та же чёрно-фиолетовая энергия. Малыш издал тонкий, полный боли и страха звон — крик о помощи, от которого содрогнулись стены.

Лира, вырвавшись из-под обломков, рухнувших с потолка зала, услышала этот звон.

Она почувствовала, как через связь с Арвеном хлынула волна невыносимой агонии — агонии не только физической, но и душевной: он чувствовал, как у него забирают Искорку, и был бессилен.

Она подняла голову. Через разлом в стене она видела часть того, что творилось снаружи: гигантскую, сверкающую в цепях форму дракона, его бессильные попытки вырваться, его глаза, в которых солнечный гнев гас, сменяясь отчаянием. Она видела, как культисты, ликуя, тянут цепи, пригвождая его к башне, готовясь к финальному акту ритуала.

В ней не осталось страха. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Арвен был мечом и щитом. Теперь меч был выбит из рук, щит разбит. Её очередь.

Она не была воином. Не была магом древней силы. Она была связью. Хранительницей жизней. И её сила всегда заключалась не в том, чтобы брать, а в том, чтобы отдавать.

Она закрыла глаза и отключилась от внешнего хаоса. Она обратилась внутрь — к биению своего сердца, к теплу своей жизни, к тому самому дару, что позволял ей слышать самых малых и самых слабых. И затем она открыла все шлюзы.

Она протянула руки — одну в сторону своего питомника, где в ужасе жались её верные существа, другую — к тому месту, где чувствовала агонизирующее присутствие Арвена.

— Царь, Эхо, Уголек, все… простите. Доверьтесь мне в последний раз, — прошептала она не голосом, а самой своей душой.

И начала отдавать.

Сначала это было похоже на зелёно-золотое сияние, потянувшееся от неё к её питомцам. Но это был не луч силы. Это была благодарность. Любовь. Просьба о помощи. Она отдавала им свою жизненную энергию, свою связь с миром, своё право на будущее. И они, чувствуя её отчаянную жертву, не сопротивлялись.

Они приняли её дар и… вернули. Но не ей. Через неё, как через проводник, они направили её к Арвену. Сила василиска — древняя, стабильная, каменящая.

Чуткость тушканчика, проникающая сквозь помехи. Живое, неугасимое пламя ящерки. И её собственная, чистая, неистовая воля к жизни.

Золотисто-зелёный поток, теперь усиленный и обогащённый отзвуками душ её питомцев, устремился к дракону. Он не атаковал цепи. Он вливался в Арвена. В его угасающее солнце-сердце.

Снаружи культисты почувствовали изменение. Цепи, сковывавшие дракона, вдруг затрещали. Не от того, что он рвался. От того, что внутри скованной сущности вспыхнуло нечто новое. Не драконья ярость, а что-то теплое, живое, упрямое, цепляющееся за каждую крупицу бытия. Это была сила жизни, переданная через любовь.

Один из обручей на крыле Арвена лопнул, рассыпавшись в прах. Дракон поднял голову. В его глазах, помимо угасающего солнца, зажглась искра. Маленькая, зелёно-золотая, знакомая.

— Ли… ра… — прошептал он, и его голос, теперь громовой и раскатистый, был полон не боли, а изумления и горькой благодарности.

Этот миг отвлечения стоил Лире всего. Вторая петля, уже почти сжавшая его шею,

ослабла, но не исчезла. А сама Лира, отдавшая львиную долю своей жизненной

силы, рухнула на каменный пол. Она лежала, слабая, как тростинка, её дыхание

было поверхностным, зрение затуманилось. Но на её губах играла слабая

улыбка. Она сделала это. Она дала ему шанс.

И этот шанс Арвен использовал. Он не стал рваться дальше. Он сконцентрировал

полученную, чужеродную, но такую родную теперь силу — силу жизни, силу связи

— в одной точке. В голосе.

Он вдохнул, и в его груди собрался не огонь, а звук. Звук, вобравший в себя эхо

драконьего гнева, тишину векового одиночества и тёплый, живой свет

жертвенной любви Лиры.

И он прокричал.

Это был не рёв. Это было Имя. Имя, которое дала ему она. Имя, которое теперь

означало не просто дракона, а того, кто был любим.

— АРВЕН!

Имя, выкрикнутое с такой силой, стало магическим ударом. Волна золотисто-чёрной

энергии, смешанной с зелёными искрами, расходилась от него кругами. Она не

ломала камни. Она стирала магию забвения. Цепи, соприкоснувшись с этой

волной, звенели и рассыпались в пепел. Культисты на земле, державшие ритуал,

вскрикнули, как один, и рухнули, их собственная магия обратилась против них.

Верховный жрец, всё ещё стоявший на башне, отшатнулся, его мантия задымилась.

— Невозможно! — прошипел он. Но в его голосе уже не было уверенности. Был

страх.

А внутри, в Сердце Башни, жрец, уже почти вытащивший Искорку из гнезда,

вздрогнул. Звон Имени, проникший сквозь камень, обжёг его, как ультрафиолет.

Его концентрация дрогнула. Связь, удерживающая Искорку, ослабла на долю

секунды.

Этой доли секунды хватило.

Из гнезда, от крошечного, испуганного существа, вырвался не сноп пламени, а

один-единственный, сконцентрированный луч солнечного света, чистого и

яростного. Он ударил жрецу прямо в пустые глазницы. Тот вскрикнул — впервые

издав человеческий, полный боли звук — и отпрянул, его форма