class="empty-line"/>

Сердце ушло в пятки.

Тихо и растерянно я ответила сдержанно:

— Мне казалось, у меня их трое.

Его выражение лица не изменилось, но челюсть напряглась, и я не знала, что об этом думать.

— Послушай, может, мы поговорим об этом позже.

Позже?

Я смотрела на него немигающим взглядом, медленно сводя ноги и поправляя платье.

— Нет. Я думаю, мы должны поговорить об этом сейчас.

Прошел напряженный момент.

Он не выглядел довольным, но впервые я не стала потакать его желаниям. Я стояла на своем.

— Хорошо. — Этторе заправил одежду обратно в брюки и говорил прямо во время процесса застегивания молнии и пуговиц: — Между моей семьей и твоей нарастает сильное напряжение. Я думаю, каждое из наших… — он, казалось, подбирал подходящее слово, — наших нарушений было бы прощено, если бы у нас было что-то, что объединило бы нас. Всех нас.

Ясно.

Это было почти шепотом:

— Например, ребенок.

— Никто бы не задал лишних вопросов, если бы я вернул тебя, если бы… — он бросил взгляд на мой живот.

Я задумалась об этом. Этторе представляет меня своей семье и моей собственной, с раздутым животом и его рукой вокруг моей талии. Его семья была бы в восторге, без сомнений. Но моя семья? У меня остался только один человек, который все еще признавал меня, и Винченца бы просто впала в ярость.

Давление в голове усилилось, и язык словно распух, когда я тревожно спросила:

— А что, если этого не случится? — Его губы сжались, и я запаниковала еще сильнее. — Что, если я не забеременею? Тогда что? Что это значит для меня? Я просто застряла здесь навсегда, отбывая этот срок, пока мой муж приходит, чтобы сбросить напряжение, когда ему заблагорассудится?

И этот парень… У него хватило наглости огрызнуться:

— Это несправедливо.

Мои глаза расширились на секунду, прежде чем сузиться, глядя на него:

— Несправедливо? — пробормотала я, а затем медленно повторила: — Несправедливо? — Я подняла брови. — Не думаю. — Я соскочила со стойки и сделала два шага назад, на безопасное расстояние, выплескивая то, что копилось во мне с того самого дня, как меня оставили здесь: — Знаешь, что несправедливо? Несправедливо то, что человек, убивший моего отца, разгуливает на свободе, пока меня держат в заточении за простое царапину. — Еще шаг назад. — Несправедливо умолять о внимании того самого человека и чувствовать такую сильную вину из-за желания быть рядом, пока он использует меня как пешку, манипулируя на каждом шагу, пытаясь зачать ребенка, даже не поговорив со мной об этом.

Что ж, по крайней мере, у него хватило благородства выглядеть пристыженным. Должно быть, я звучала очень разочарованно, когда грустно произнесла:

— Господи. Я человек, Тор.

Его губы сжались в тонкую линию:

— Я в курсе, — был его холодный ответ.

— Тогда, может быть, начнешь относиться ко мне как к человеку?

Прежде чем он успел ответить, я уже уходила, направляясь вверх по лестнице в ванную. Я чувствовала себя такой грязной. Мне нужно было смыть его с себя.

Когда я закончила, я вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и обнаружила, что он сидит на краю кровати, глядя на свои руки — вылитый поверженный человек. Я ненавидела то, что при виде его таким мое сердце смягчалось, а потребность подойти к нему делала меня слабой.

Мой голос стал тише, когда я заговорила снова:

— Зачем ты приехал?

Он даже не удостоил меня взглядом:

— Потому что ты позвала. — Казалось, он и сам был сбит с толку этим фактом.

Сердце сжалось от боли. Он выглядел уставшим. Даже уязвимым. И это было то, что я понимала слишком хорошо. С тихим вздохом я подошла и села рядом с ним. Я пододвинулась ближе, пока наши бедра не соприкоснулись. И тогда я посмотрела на него и увидела, что он уже смотрит на меня.

Так много прошло между нами. Так много можно было сказать одним взглядом. Шквал эмоций пронесся туда и обратно — обида, желание, гнев, тоска — и я чувствовала себя настолько подавленной, что не могла удержаться от того, чтобы повернуться, протянуть руку и нежно коснуться его щеки. Он позволил мне притянуть его к себе, и я поняла, что он удивлен нежным поцелуем, который задержался на его губах.

Когда я отстранилась, глаза Этторе сузились от подозрения. И это убило меня.

Как печально, что я не могла даже поцеловать своего мужа без страха недоверия.

Подняв руку, я осторожно коснулась складки между его бровями, разглаживая её, грустно улыбнулась и тихо произнесла:

— Ты хочешь сделать мне ребенка, но не можешь даже принять мои поцелуи, не выискивая скрытых мотивов.

Я увидела это. Тот самый момент, когда он понял, что я права. Выражение лица Этторе стало мрачным:

— Думаю, можно сказать, что у меня проблемы с доверием.

Он сказал это так серьезно, с легким оттенком злости, что после момента напряженной тишины на моих губах появилась улыбка. Мой ответ был смиренным:

— Аналогично.

Сдержанная улыбка, появившаяся на его лице, была прекрасной. Она отозвалась в моей душе, и воздух вокруг нас изменился. Воспользовавшись тем, что настроение стало легче, я накрыла его руку своей и сжала:

— Я хочу домой.

Его пальцы сжались вокруг моих. Он провел большим пальцем по моим костяшкам, и это действие резко контрастировало с жестким словом, которым он ответил:

— Нет.

Глядя на его красивое лицо, на эти губы, которые целовали меня до потери сознания, легко было забыть, что этот человек опасен. Я знала, что лучше не настаивать. Нужно выбирать битвы.

Мое лицо поникло, и я тихо спросила:

— Когда я смогу?

Его: «Когда отбудешь свой срок», — было холодным и отстраненным. Я старалась не показывать, как сильно это ранило, пытаясь отстраниться, но резкий рывок за руку заставил меня оказаться у него на коленях, и тут он взял мое лицо в свои ладони. Он заставил меня посмотреть на него. Его глаза немного смягчились, когда он сказал:

— Просто продолжай вести себя хорошо. Продолжай быть моей хорошей девочкой, ладно?

Я не могла скрыть грусть, когда слегка кивнула. Он тепло поцеловал меня, и,