он притянул к себе Эллу, он посмотрел на нее сверху вниз, похлопал по щеке и спросил:

— Как ты, милая? Поела?

Элла ответила милой улыбкой:

— Я поела.

Эта сладкая улыбка стала язвительной, когда она повернулась ко мне:

— Целую миску дерьма.

Она ушла, и в том, как она это сделала — так похоже на свою мать, — мое сердце сжалось от боли.

Попс посмотрел на её удаляющуюся фигуру и сказал:

— Эта девчонка… ну и язык у неё. Интересно, в кого она такая? — Но через мгновение он сузил глаза, глядя на меня, и осторожно спросил: — Что ты натворил?

Виттория подала голос из дверного проема:

— Не думаю, что дело в нем, скорее во мне.

Мой отец обернулся, чтобы посмотреть на нее. Его брови медленно поползли вверх, а она улыбнулась той самой медово-сладкой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание:

— Привет, папа Нунцио.

Отец цокнул языком, покачал головой и упер руки в бока:

— Надо было догадаться.

Столько итальянской драмы в одном маленьком человеке.

Он не подошел к ней. Вместо этого он протянул руки, и это стало ударом под дых, когда она бросилась к нему, чтобы снова почувствовать отцовские объятия — пусть даже это был не её родной отец. Мой папа взял её за руки, крепко сжал их и без колебаний сказал ей:

— Он был чертовым медведем целых несколько месяцев. Четыре дня назад он начал улыбаться, и я гадал, что же изменилось. — Он бросил на меня многозначительный взгляд, который выдавал во мне скрытного засранца. — Теперь я знаю.

Я бы возразил, если бы он не был прав. А когда он обнял Витторию по-отечески, поцеловал в лоб и поприветствовал дома, огромный груз упал с моих плеч. На мгновение стало легко, но эта легкость продлилась недолго. Она сменилась тяжестью в животе, когда я увидел, что Виттория закрыла глаза, а её губы дрожат.

В конечном итоге нам придется поговорить. О Винченце и тех неприятностях, что она создает за Высшим столом. О тихой цене, назначенной за её голову. О том, что случилось с её отцом. Обо всем.

Это был наш новый старт, и мы не собирались строить отношения на шатком фундаменте. Нам нужно было быть твердыми. Мне нужно было, чтобы она была твердой ради меня. И глядя на неё сейчас, когда она сидела рядом с моим отцом, держа его за руку так, будто боялась, что, если отпустит, то проснется от этого отчаянного сна, я убедился: для меня она может стать такой женщиной.

Виттория была стойкой.

Я стал свидетелем этой стойкости, когда мой брат появился с опозданием на два часа, вошел в дом без стука и прошествовал так, будто владел этим чертовым местом. Даниэле дошел до кухни, прошагал своей угрюмой задницей к холодильнику, открыл дверь, засунул голову внутрь и спросил с безразличным видом:

— Ну и какие тут новости?

Он дернул галстук и небрежно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прежде чем открыть бутылку пива. Крышка звякнула, упав на пол. Он поднес холодную бутылку к губам, запрокинул голову и пил целых десять секунд:

— Есть что пожрать, мужик? Я подыхаю с голоду.

Ну что за человек.

— Ты думаешь о чем-нибудь, кроме еды?

Бутылка болталась у него в пальцах, и он оглянулся с озорной ухмылкой:

— Еда. Бабы. Наркотики. Именно в таком порядке.

Боже.

Иногда я задаюсь вопросом, что не так с моим братом. Должно быть, приятно не беспокоиться о тех элементарных вещах, о которых приходится беспокоиться всем нам. Я всегда был к нему снисходителен. Так что, возможно, это моя вина, что Даниэле стал таким.

— Садись. Давай поговорим.

Он уже понял, что что-то не так. Он внимательно посмотрел на меня и — впервые — прочувствовал атмосферу. Его ухмылка исчезла, поведение изменилось, стало более жестким:

— Ты говори. Я постою.

Хорошо.

— Речь о Виттории.

Его ухмылка вернулась, став темнее, чем когда-либо, и мой брат воспользовался возможностью, чтобы сказать:

— Ты наконец готов её отпустить? — Его глаза налились чернотой. — Потому что я могу сделать это за тебя. Позволь мне сделать это за тебя. Скажи слово, и я прямо сейчас сяду за руль. Подожду, пока она ляжет в постель. Она уснет и — бах — никогда не проснется. Легко. — На мгновение возник вопрос о его вменяемости, особенно когда он добавил: — Или я могу заставить её почувствовать это. Я вытащу её из постели за волосы, свяжу и заставлю кричать. Она уйдет испуганной, плачущей и умоляющей. — Он был слишком уж воодушевлен, наклонившись через стойку. — Что предпочитаешь?

Мне стоило невероятных усилий не наброситься на него. Это была моя жена, о которой он говорил.

Хотя я не мог винить его за бессердечие. Он учился у лучших, а меня они называли бессердечным зверем.

— Не думаю, что это понадобится, — прозвучал её холодный, как камень, ответ. Но когда я обернулся к ней, то увидел, что её пробрало до костей от этого детального плана. Она шагнула на кухню и посмотрела на меня: — Ведь так, муж?

Эта твердость в её голосе. Этот немигающий взгляд. Злой розовый румянец на её щеках.

Черт возьми.

Я не думал, что в ней есть такая сила, и в этот момент я наполнился растущей гордостью.

— Не думаю.

Наступила тишина.

— Какого хрена? — Я напрягся от медленного взгляда брата, скользившего по её мягкому, женственному телу. Даниэле повернулся ко мне с выражением полного замешательства: — Ты привез её домой? Уже?

Я собирался ответить, что сам принимаю решения и не обязан отчитываться перед ним, когда он начал качать головой:

— Нет, нет, нет. Я пас. — Он с грохотом захлопнул холодильник, поставил бутылку так сильно, что пиво перелилось через край, и я увидел, как его глаза наполнились гневом. — К черту все это. — Он ткнул пальцем в сторону Виттории, кипя от ярости: — И к черту тебя.

Где-то во время этой короткой вспышки ярости Виттория притянулась ко мне. Она прижалась боком к моей груди, слепо ища защиты, зная, что я сохраню её в