В отблеске света видно, как дрожат его плечи, когда он снова повторяет, уже не к небу, а к ней, прямо в пространство между ними:

— Останься. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ева!

Михаил закрыл глаза. По щеке всё-таки скатывается одна-единственная капля, но он не вытирает её — будто она тоже часть этой платы, которую он готов отдать.

Под ладонью Михаила, поверх её руки, происходит то, от чего у него перехватывает дыхание: её пальцы — холодные, неподвижные, будто вырезанные из мрамора, — едва заметно вздрагивают. Не рывок, не хватка, а будто кто-то очень далёкий услышал голос сквозь толщу воды и ответил одним-единственным, крохотным движением. Он снова посмотрел на её лицо: ресница дрогнула. Потом вторая. Будто она борется с тяжестью, которая давит на веки, как свинцовые пластины.

— Ева, — шепчет он, и в этом имени столько воздуха, столько надежды, что оно звучит громче любого крика. — Слышишь меня? Ты сможешь. Ты такая сильная. Я жду тебя. Слышишь? Я тут.

Ещё миг — и она будто выныривает, как человек, который слишком долго был под водой: короткий, судорожный вдох, такой резкий, что тело слегка выгибается.

— Я здесь, — повторяет он, и голос у него срывается, становится хриплым, настоящим. — Ты молодец. Просто дыши, а я буду рядом.

Её глаза открываются — не сразу, не широко, а так, будто ей приходится раздвигать что-то тяжёлое. Взгляд сначала ни на чём не фокусируется, плывёт по комнате, не узнавая ни приборов, ни света, ни его. И Михаил не торопит. Он просто остаётся в поле её зрения — чтобы было за что зацепиться. И тогда её взгляд, наконец находит его. Задерживается. В нём ещё туман, ещё отголоски того, другого мира, где она весела над потолком и наблюдала за происходящим.

— Он тут, — Михаил положил руку на живот — Он ждал тебя. И я ждал.

Её губы снова шевелятся, из них вырывается звук, похожий на имя — не его, не своё, а какой-то тихий, беззвучный выдох, в котором угадывается слово «дом».

Михаил опускает лоб почти к её руке, не касаясь, оставляя между ними тот самый миллиметр воздуха, который сейчас важнее всего, — и шепчет:

— Да. Дом. Мы вернемся домой.

Михаил выполнил какие-то манипуляции руками и словно из воздуха возник плащ, он был соткан, казалось из тысячи световых лучей. Аккуратно, поднимая её за плечи, совсем чуть-чуть, Михаил накинул на них этот световой покров, он лег на её кожу невесомым прикосновениям, собрался вокруг плеч, будто сам понимал, что сейчас нельзя торопиться. Михаил сел рядом и произнёс только ему ведомые слова, которые не предназначены для чужих ушей, после которых, на кушетке ни осталось ни одной живой души.

Глава 17

Ева очнулась у себя дома, в спальне. В ногах лежала Муська и своим урчанием призывала её проснуться. Из кухни доносился шум. Ева прислушалась… Звучала музыка и пение… Девушка напрягла память и образами в голове начали всплывать картинки вчерашнего дня. Михаил… Он пришел. Почему то от этой мысли, стало тепло и уютно, уголки губ поползли в сторону. Ева вспомнила причину, по которой оказалась в больнице. Боль, она больше не беспокоила, дискомфорта при вставании с постели она тоже не почувствовала. Ева медленно потянулась, чувствуя, как по телу разливается непривычная лёгкость — будто кто-то стёр из её тела все тяжёлые, колючие воспоминания. Муська тут же встрепенулась, ткнулась мокрым носом в ладонь и заурчала громче, словно хотела сказать: «Ну наконец-то! Я уж думала, ты решила проспать весь день». Мысль о Михаиле снова согрела изнутри, и девушка на секунду закрыла глаза, будто пытаясь удержать это тепло, не дать ему раствориться в утренних звуках.

Музыка из кухни становилась всё отчётливее — какой-то бодрый, чуть старомодный мотив, а поверх него — голос. Кто-то распевал на её кухне, "Будто это самое обычное утро в самом обычном мире". Она встала, накинула халат и пошла на звук. Ева остановилась в дверном проёме, и лёгкая улыбка на её лице вдруг дрогнула — в груди на секунду ёкнуло от неожиданности. На кухне, у плиты, в её любимом фартуке с клубничками, кружилась вовсе не Михаил, а Эсмиральда.

Подруга подпевала радио так громко и с таким самозабвенным выражением лица, будто стояла на сцене перед тысячной толпой, а не жарила яичницу в тесной кухне. В одной у неё была скалка, служившая импровизированным микрофоном. Муська, которая ещё минуту назад мирно дремала у Евы в ногах, теперь сидела у холодильника и внимательно наблюдала за представлением с выпученными глазами, изредка наклоняя голову, словно пыталась понять, что вообще происходит. Ева тихо рассмеялась, и этот звук, лёгкий и немного хрипловатый после долгого сна, тут же привлёк внимание Эсмиральды. Та резко обернулась, чуть не выронив «микрофон», и на секунду застыла. А потом её лицо озарилось такой яркой, такой беззастенчивой радостью, что у Евы снова защипало в носу — только теперь уже от того, как сильно она скучала по этой безалаберной, шумной, самой лучшей подруге.

— Ева! — выкрикнула Эсмиральда и, бросив всё, метнулась через кухню, чтобы обнять её так крепко, будто боялась, что Ева снова исчезнет. Потом, спохватившись, тут же ослабила хватку и отстранилась, заглядывая в глаза с тревогой и надеждой: Ты как? Честно? Нигде не тянет, не колет? Я тут… ну, я решила, что если уж ты дома, то первое, что тебе нужно, — это нормальный завтрак.

Ева кивнула, сжимая её руку, и почувствовала, как внутри снова разливается тепло. Тёплое, надёжное, как старый свитер, который бережёшь для самых холодных дней.

— Всё хорошо, — тихо сказала она, оглядывая уютную суету на кухне. Честно. Сегодня лучше, нежели вчера. Как ты попала в квартиру?

Эсмиральда закатила глаза и собралась выдать интригующий монолог.

— Я, буквально в дверях сталкиваюсь с импозантным мужчиной, который просканировал меня своим взглядом и только после этой процедуры, разрешил войти. И этот его взгляд — как рентген. Я аж внутренне подтянулась, честное слово. Хотелось сказать: " Есть, так точно! "

Ева усмехнулась:

— Это у него профессиональное!

— А теперь, уважаемые знатоки, внимание, вопрос!.. Кто этот мужчина?

Эсмеральда