Ева наконец отмерла. Она подошла к Эсме и осторожно забрала у неё скалку — та была неожиданно тяжёлой.

— Это долгая история, — тихо сказала Ева, чувствуя, как к горлу подступает комок беспомощности.

Она повернулась к двери. Стук повторился. Ручка снова начала медленно поворачиваться, будто невидимая рука проверяла, насколько хлипкий замок.

Эсма судорожно запахнула полотенце и схватила Еву за руку.

— Это косцы, да?

Ева хотела ответить, но не успела. Павел застонал и пошевелился. Его веки дрогнули, он попытался сфокусировать взгляд.

— Не открывай, — прохрипел он, и в его голосе не было уже ни надрыва, ни оправданий — только усталость и страх. Он посмотрел на Эсму.

— Они не люди. Они… они как сквозняк, который пробирается под кожу и питается твоим страхом.

Эсма перевела взгляд с Павла на Еву, потом на дверь, где ручка теперь дёргалась резче, настойчивее.

— Слушай, — твёрдо сказала Эсма, расправляя плечи. — Я не знаю, что тут происходит, и мне, честно, уже плевать на объяснения. Но я точно знаю одно: никто не будет стучать в нашу дверь так, будто он тут хозяин.

Она выпустила руку Евы, метнулась к тумбочке, схватила тяжёлую бронзовую статуэтку, которая стояла там с незапамятных времён, и встала рядом с подругой, загораживая собой проход вглубь квартиры. Её мокрые волосы разметались, полотенце держалось на честном слове, но вид у неё был такой решительный, что даже Ева невольно выпрямилась.

За дверью послышался тихий, тягучий смех.

— Какие храбрые девочки, — произнёс голос, и теперь в нём прорезались металлические нотки. — Но храбрость без понимания это просто глупость. Открой, Ева. Ты же не хочешь, чтобы с твоей подругой случилось что-то неприятное?

Эсма фыркнула — звук получился до абсурда бытовой на фоне всего ужаса, что творился вокруг.

— А ты попробуй зайти и сделай что-нибудь «неприятное», — бросила она в сторону двери, крепче сжимая статуэтку. — У меня тут ещё и скалка есть, если что.

В этот момент Павел с трудом приподнялся на локте. Его лицо было бледным, на виске темнела шишка, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Она права, — сказал он тихо. — Они питаются страхом. Если ты покажешь, что не боишься,.. они слабеют.

Стук прекратился. На секунду повисла звенящая тишина, от которой заложило уши. А потом из-за двери донёсся другой звук — не голос, а какой-то низкий, вибрирующий гул, будто где-то совсем рядом загудели высоковольтные провода. Воздух в прихожей стал густым, тяжёлым, и запах грозы, который чувствовался раньше, теперь ударил в нос резко и остро.

Эсма побледнела, но не отступила. Гул за дверью вдруг сменился не треском, а странным, звенящим тишиной — такой бывает, когда звук обрывается на самой высокой ноте и воздух, словно натягивается до предела. И в этот миг дерево двери пошло трещинами, будто по нему ударили изнутри чем — то огромным и тяжёлым. Эсма, вжала голову в плечи и крепче стиснула статуэтку, но отступать не стала.

— Если это они прорвались, я… я этой штукой по лбу дам, — пробормотала она, и голос у неё дрогнул лишь самую малость.

Но это были не «они». Снаружи раздался звук, похожий на то, как рвётся сама ткань мира, — глубокий, гулкий, будто разом распахнулись все окна на свете и в них ворвался ледяной ветер. Трещины на двери засветились изнутри тусклым, пепельно-белым светом. Потом раздался грохот — не человеческий, не механический, а такой, какой бывает, когда сталкиваются горы. И дверь не выбили. Её просто… стёрли. Остался только проём, в котором клубился свет, похожий на морозный туман, и в этом тумане вырисовывалась фигура — огромная, прямая, с очертаниями, которые человеческий глаз не мог удержать целиком: то казалось, что за спиной у неё крылья, то — что это просто вихрь света, то — что это просто очень высокий человек в плаще.

Архангел Михаил. Тот самый, чьё имя Ева невольно вспомнила, когда в воздухе запахло грозой. Он не смотрел на Еву, Эсму или Павла. Его взгляд был прикован к чему-то за его спиной, туда, где в сгущающемся сумраке коридора шевелились тени — не люди, не звери, а сгустки холода и шёпота, те самые «темные», что диктовали контракты и пугали до дрожи. Они попытались расползтись в стороны, но свет настигал их быстрее, чем они могли ускользнуть. Он не сжигал их — он как будто вынимал из них силу, вытягивал ту самую липкую, давящую уверенность, что «так было всегда и так будет».

— Вы забыли своё место, — голос Михаила не звучал громко, но он проникал под кожу, как вибрация баса, от которой дрожат стёкла. — Вы решили, что можете распоряжаться чужими жизнями, будто это монеты в вашем кармане. Тени корчились, сжимались, их очертания становились всё более жалкими, пока наконец не рассыпались в серую пыль, которую тут же втянул в себя свет... Когда всё стихло, Михаил опустил руку. Проём по-прежнему светился, но уже не слепил. Теперь он был похож на распахнутое окно в очень ясный, холодный день. Он наконец перевёл взгляд на комнату — на Еву, на Эсму в мокром полотенце с бронзовой статуэткой наперевес, на Павла, который всё ещё сидел на полу, привалившись к стене.

— Ты звала меня, Ева, — сказал он спокойно. — Не голосом. Не словами. Мыслями. Этого достаточно, чтобы я услышал.

Ева почувствовала, как к горлу подступает смех пополам со слезами. Она всё ещё сжимала в руке скалку, и пальцы затекли.

— Я… я не думала, что ты придёшь, — прошептала она. И подойдя ближе, уткнулась ему носом в плечо. Михаил едва заметно кивнул.

— Многие думают, что кто-то придёт и спасёт их. Но ваше спасение начинается с веры и простых слов: Иисус Христос — есть Господь наш. Каюсь во имя Иисуса Христа для прощения грехов своих.

Павел медленно поднялся, держась за стену. Он смотрел на архангела так, будто боялся, что если моргнёт, тот исчезнет.

— А контракт? Они сказали, что если я нарушу его, то…

— Контракт теряет силу, когда тот, кто его подписал, находит в себе смелость противостоять им. У тебя