кто-то провёл по воде веткой. Михаил резко опустил взгляд и прикрыл зеркало платком с вышитыми по кромке символами, зеркало тоже могло служить порталом в тёмный мир. Нужно исключить и этот вариант. Когда в замке повернулся ключ, Михаил уже стоял у двери с готовым планом в голове и с холодной решимостью в груди. Он знал: пока он рядом, нижний мир не получит её. Но чтобы выиграть время, до рождения ребенка, им придётся уйти туда, где границы между мирами являются надежной крепостью, туда, где они её на найдут.

Ключ в замке повернулся до конца, щёлкнул язычок, и дверь приоткрылась. На пороге стояли Ева и Эсмиральда, они выходили в аптеку. Без сопровождения Еву отпускать было нельзя. В Эсмиральде, Михаил был уверен, она та, с кем можно и войну пройти.

— Нам нужно уехать, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — До рождения ребёнка, может быть и дольше. Есть место, где границы держат форму. Там ты будешь в безопасности.

Ева покачала головой, не зло, а с той тихой решимостью, которая пугала его куда больше истерики.

— Нет. — Ева поняла, что Михаил опять хочет ее запрятать, но она была не готова провести столько времени в одиночестве. Должен быть другой вариант.

— Это единственный способ уберечь тебя и ребенка. Я не могу быть с тобой 24/7.

— Я останусь здесь.

— Это безумие, — выдохнул он, и тут же пожалел о резкости. — Прости. Но ты не знаешь, что значит — смотреть в нижний мир и дать ему войти в тебя. Павел и тот, почувствовал не все прелести, а только часть. Иначе — он был бы пациентом психушки. Ты просто не представляешь, что они могут сделать с тобой. Ты беременна, Ева. Ты не можешь рисковать…

Она не отступила. Вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки — тёплой, настоящей, такой живой.

— Я не ищу геройства, Миша. Я ищу способ, чтобы мы оба остались целы. Чтобы нам не пришлось расходиться по разные стороны. Я чувствую, как они давят... Они ищут щель в моём страхе, и в твоей усталости. Но если ты научишь меня сопротивлению, пару приёмов, как их держать их на расстоянии, нам не надо будет никуда уезжать.

За окном что-то шевельнулось. Тени, которые и так лежали слишком ровно, вдруг сложились в очертания, напоминающие вытянутые силуэты — будто кто-то прижался к стеклу с той стороны, проверяя, нет ли зазора. Михаил инстинктивно шагнул вперёд, закрывая Еву собой, но она мягко, но настойчиво отодвинула его.

— Не прячь меня, — сказала она твёрдо. — Я устала прятаться. Пока мы спорим, они ищут лазейку. Если хочешь помочь — не увози меня. Помоги мне научиться защищать себя самостоятельно. В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да едва слышным шорохом за окном. Михаил закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Хорошо, давай попробуем, но если не получится, то сейчас же собираешь вещи.

Ева кивнула, она не ожидала, что Михаил может согласиться на её авантюру. Но эта мысль с самозащитой прочно засела в голове.

— Подойди ко мне. — Михаил встал за спиной Евы, и дотронулся до её рук. Ощущения... Сквозь его ладони в её руки перетекает что-то живое — не тепло и не холод, а сама вибрация мира на той тонкой грани, где реальность ещё может согнуться, но пока держится. Покалывания становились острее, будто кожа вспоминала, как быть проводником для того, что обычно обходит людей стороной. Но он не убрал. Потому что видел: это не разрушение. Это пробуждение. Когда Ева открыла глаза и её ладони вспыхнули тем самым серебряным светом — ровным, без слепящих бликов, будто кто-то зажёг внутри неё тихий маяк, — у Михаила на секунду остановилось дыхание. Он видел много защитных огней: рыжие, как угли, синие, как пламя спирта, тускло-серые, как пепел. Но такой — чистый, звенящий, как родниковая вода в морозный день, — он видел впервые.

«Божественный свет», — пронеслось в голове у Евы, и Михаил услышал это не как слова, а как отзвук её мысли — словно волна, коснувшаяся берега и вернувшаяся эхом.

— Не бойся этого света, — сказал Михаил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от непривычной энергии. — Он не сжигает. Он очерчивает границы. Смотри, как он ложится по краям.

Ева медленно повернула ладони, будто изучая их, как изучают новую часть себя. Свет не вырывался струями, не метался. Он стелился тонкой плёнкой, как мыльный пузырь, который не лопается, потому что его держат бережно. И от этого света тени в углах комнаты будто съёжились, потеряли плотность. Даже прикрытое платком зеркало перестало едва заметно пульсировать тёмной рябью — словно там, по ту сторону стекла, кто-то отступил на шаг, наткнувшись на невидимую стену. За окном тоже что-то изменилось. Тот ровный, неживой контур теней, который так пугал своей неподвижностью, вдруг дрогнул, пошёл рябью, как асфальт в жару. Михаил почувствовал «Это ненадолго. Она устанет. Она не выдержит. Отпустит руки…». Но Ева не отдёрнула рук. Вместо этого она сделала глубокий вдох, будто втягивала в себя не воздух, а сам этот серебряный свет. В этот момент в комнате с чашкой чая, появилась Эсмиральда. Она замерла, на её лице, проступило то редкое выражение, которое Михаил видел всего пару раз, — не испуг, а почти благоговейная настороженность.

— Так вот как это выглядит, — прошептала она, будто говорила сама с собой, и тут же взяла себя в руки, снова став той самой Эсмиральдой, которая знает цену каждому вдоху. — Подождите... Не разрывайте контакт. Дайте мне время достать телефон. Это будет бомба!

Ева и Михаил громко, в один голос крикнули: «Нет, не надо снимать!» — и звук их голосов ударил по комнате, как резкий хлопок двери, за которой наконец-то отсекается сквозняк. Эсмиральда замерла с телефоном в руке. Экран всё ещё светился — на нём застыл кадр: серебристый контур вокруг Евы, тонкая плёнка света. Эсмиральда, медленно опустила руку с телефоном, будто держала что-то обжигающее, и экран погас.

— Простите, я на автомате — фиксируй, иначе никто не поверит. А когда видишь такое своими глазами, рука сама тянется. — Эсмиральда виновато зарделась.

Михаил опустил руки и отошёл.

— Вспомни свои самые приятные