Ева не знала, что значит это имя, но по тому, как дрогнул воздух, как будто кто-то резко опустил температуру на десяток градусов, она поняла: Михаил назвал не просто имя — он был с ним знаком. Падший чуть приподнял брови — единственный человеческий жест во всей его пугающей неподвижности. Тут из дверного проёма снова донеслось то самое, до абсурда бытовое:

— Я думаю вам стоит передохнуть, свои тренировки продолжите завтра, так что я подумала, может, лучше чай… Ой.

Эсмиральда замерла на пороге. Она переводила взгляд с зеркала на Михаила, с Михаила на Еву — и наконец, увидела чёрный сгусток на ладони существа, которое не должно было существовать. Её глаза расширились, а рука, сжимавшая край халата, побелела на костяшках. Асбил медленно повернул голову к ней. Всего на несколько секунд... С головы до ног он исследовал каждый сантиметр тела Эсмиральды, раздевая её своим похотливым взглядом.

— Ева, тебе не справиться с ним. — Михаил опустил её руки.

— Подожди Михаил, вы сами меня позвали... — Асбил отвлекся от увлекательной процедуры.

— Тебе тут не место.

— Я хочу поговорить — Он в знак примерения, поднял правую руку вверх.

— Стой на границе, если ты попытаешься пересечь черту, клянусь, я превращу тебя в пепел.

Асбил не стал рисковать, Михаила лучше не злить. Чёрный сгусток тьмы на его ладони исчез. Он поднял обе руки ладонями вперёд — не угрожая, а показывая, что не делает шага, и не собирается вступать в схватку.

В комнате повисла тишина. Эсмиральда тихо выдохнула, будто только сейчас вспомнила, что человеку для жизни нужен воздух. Ева опустила руки и уставилась на Михаила. "Какое решение он примет. Кто этот странный черный ангел?". Михаил напрягся, готовый в любой момент стереть из памяти непрошенного гостья, но Ева покачала головой:

— Подожди. Давай его выслушаем.

Она сделала крошечный шаг вперёд — к зеркалу, к той самой грани, где стекло перестало быть просто стеклом и стало окном в нижний мир. Угольные штрихи на косяках едва заметно вспыхнули пепельно-серым, будто предупреждая: «Осторожно. Здесь тонкая грань». Но Ева не отступила. Она подняла голову, расправила плечи и спросила чётко, без дрожи в голосе:

— Что ты хочешь?

Он был тёмным, текучим, похожим на сгусток ночи, в котором то и дело вспыхивали тусклые искры, будто угольки в остывающем костре. Голос его не звучал словами — он складывался из эха чужих фраз, из обрывков шёпота, и страха.

— У меня есть предложение.

Эсмиральда, до этого стоявшая неподвижно, вдруг резко втянула воздух и сказала сквозь зубы:

— Какие могут быть предложения у того, кому нельзя верить?

Тёмный силуэт в зеркале чуть дрогнул, будто усмехнулся.

— Разве нельзя верить тому, кто говорит правду? Я предлагаю сделку. Я предлагаю выбор.

Михаил, наконец разжал кулаки, но напряжение не ушло — оно просто перетекло в другую форму, стало холодным и собранным. Он сделал полшага вперёд, но не перекрыл Еву собой. Вместо этого он встал рядом с ней — плечом к плечу.

— Выбор из чего? — спросил он, и его голос прозвучал так, будто каждое слово он обкатывал на языке, проверяя, не горчит ли оно. — Из двух зол?

— Мы оставим Еву и вашего ребенка в покое, если ты поговоришь со своим Богом и замолвишь за нас словечко. У нас должно быть больше прав. Я хочу, чтобы вы перестали сопротивляться. Чтобы вы приняли, что мир шире, чем вам кажется. Что нижний мир — не враг. Он — часть целого. И если вы позволите ему войти, он не разрушит вас. Он даст вам силу, чтобы защитить то, что вам дорого.

Эсмиральда тихо, сквозь зубы, выругалась на том самом языке, которого Михаил не знал, но смысл понял безошибочно.

— Хорошо поёт.

Тёмный силуэт не стал спорить. Он просто ждал, будто знал, что самое тяжёлое решение всегда принимается в тишине.

— Просто поговори с ним. Он тебя послушает. Я не прошу большего. Этот ребёнок — он мессия. Новая религия прекратит распри и воины, люди будут жить в гармонии с собой с природой. А что станется с нами? Тухнуть в царстве забвения и небытия? Нижний мир не исчезнет оттого, что наверху воцарится гармония. Мы останемся здесь. Среди сырости, холода и вечной тени. И будем смотреть, как свет становится всё ярче, а наша тьма — всё гуще.

— Какое ему дело до нижнего мира. Вы его предали.

— А разве мы все не дети Божьи? Только одни знают это и верят в это, а другие остаются как бы «сиротами». Дети же бывают разные. Кто-то послушный самаритянин, а кто-то шкодливый чертенок.

— Вы знаете правила и всё равно пытаетесь нарушить баланс. Ваш дом не здесь, ваш дом в аду! Вы сами сделали этот выбор. Вы отвернулись от отца своего. А сейчас просите больше власти? Вот это наглость!

Асбил даже не шелохнулся. Лишь тень, обтекавшая его фигуру, на миг вздыбилась, будто встревоженная ветром, и снова улеглась.

— Не будет между нами договора, Асбил. Ни скреплённой кровью клятвы, ни тайного уговора, ни даже молчаливого согласия. Ты сделал свой выбор у Престола, и я не стану ни судить тебя вновь, ни торговаться с тобой.

Падший ангел горько усмехается, и от этой усмешки воздух будто становится холоднее:

— А разве ты когда-нибудь судил? Ты лишь исполнял приказ. «Встань на стражу», «обнажи меч», «прегради путь». И теперь говоришь о выборе, будто он вообще был.

— Разговор окончен. — Михаил поднял руки и свет, дремавший до этого у него в руках, полился нескончаемым потоком.

— Печать моей воли стояла на вас, стоит и пребудет нерушимой, как законы первотворения!

Асбил засмеялся.

— Знаешь, что самое смешное? Ты ведь искренне веришь, что стоишь на страже чего-то великого. А на деле ты у Него на побегушках, верный слуга. Самый послушный. Ты бегаешь по поручениям, стоишь там, где велели, преграждаешь путь тем, на кого показали пальцем. И гордишься этим, да? Ты же страж! Ты же опора мироздания! А спроси себя — ради чего?

Михаил молчал. Но