ты? — Он задержал взгляд на ее лице, будто искал в нем все потерянные годы. — Ты действительно думаешь, что можешь просто исчезнуть снова?

Вопрос прозвучал слишком лично. Слишком не по правилам, которые он сам только что установил.

Алина почувствовала, как внутри поднимается злость — горячая, спасительная.

— Снова? — переспросила она. — Это я исчезла?

Максим молчал.

И в его молчании вдруг стало слишком много прошлого. Того самого, которое оба сейчас не могли позволить себе вынести на свет. Не здесь. Не сейчас.

Алина первой отступила. Потому что еще секунда — и разговор сорвется туда, откуда уже не вернешься к деловому тону.

— Я буду работать, — сказала она, заставляя голос звучать ровно. — Но только потому, что мне нужна эта работа. Не потому, что вы так решили.

— Мне безразличны твои причины, — ответил Максим.

Ложь.

Она увидела это по тому, как слишком неподвижно он стоял.

Но разбирать эту ложь у нее не было сил.

— Отлично, — сказала Алина. — Тогда и вам должно быть безразлично все, что не касается моих задач.

— Если это не повлияет на работу — да.

— Не повлияет.

Он кивнул, будто ставил подпись под очередным пунктом договора.

— Хорошо. Через час Ирина Павловна введет тебя в проект. Все доступы оформят сегодня. И еще, Алина...

Она уже взялась за ручку двери, но обернулась.

Максим смотрел на нее тем взглядом, от которого у нее когда-то перехватывало дыхание. Сейчас он просто делал больнее.

— На людях — только по имени-отчеству. Для всех. Особенно для тебя.

У нее внутри дрогнуло что-то горькое.

— Не беспокойтесь, Максим Андреевич, — сказала она. — Это последнее, с чем у меня будут трудности.

Она вышла раньше, чем он успел ответить.

Коридор встретил ее прежней прохладой, ровным светом и дорогой, выверенной тишиной. Только внутри у нее все было слишком громко. Она не сразу поняла, куда идет, и очнулась уже в дамской комнате, у раковины, вцепившись пальцами в мраморную столешницу.

Из зеркала на нее смотрела женщина с бледным лицом, слишком прямой спиной и глазами, в которых снова было то, что она так долго из себя вытравливала: старый страх.

Алина открыла воду и подставила ладони под ледяную струю.

Нет.

Нет, не так.

Она не имеет права сейчас развалиться. Ни здесь, ни потом. Не после всего, что уже пережила. Не после ночей с температурой у Сони, когда приходилось одной держать ребенка на руках и искать круглосуточную аптеку. Не после того, как она училась заново жить без чьей-то фамилии, денег, защиты и даже без привычки думать о себе как о части пары.

Максим был прошлым. Опасным, живым, внезапно вернувшимся — но прошлым.

Только тело об этом, кажется, забывало быстрее головы.

Телефон в сумке зазвонил так резко, что она вздрогнула.

Света.

Алина ответила мгновенно.

— Да?

— Извините, что в рабочее время, — быстро заговорила няня. — Соня не плачет, ничего такого. Просто обиделась, что вы утром даже нормально не обняли ее. Теперь говорит, что мама про нее забыла.

У Алины болезненно сжалось сердце.

Конечно. Утром она торопилась, нервничала, застегивала пальто одной рукой, другой искала ключи, а Соня сонно тянулась к ней с подушки и просила еще пять минут полежать рядом. Алина поцеловала ее на ходу, обещала вечером мороженое — и вылетела из квартиры.

— Дай ей меня, — тихо сказала она.

— Сейчас.

В трубке зашуршало, потом раздался обиженный детский голос:

— Мам?

И весь холод этого дня вдруг треснул.

— Я здесь, котенок.

— Ты долго.

— Я знаю. Прости меня.

— Ты на работе?

— На работе.

— Там плохая работа?

Алина невольно улыбнулась сквозь усталость.

— Почему плохая?

— Потому что ты говоришь грустным голосом.

Она прикрыла глаза.

Пятилетний ребенок всегда попадал в самое сердце быстрее любого взрослого.

— Уже не грустным, — мягко сказала Алина. — Ты поела?

— Да. И платье надела. Розовое.

— Я догадалась.

Света что-то сказала на заднем плане, Соня зашептала в сторону, потом снова вернулась в трубку:

— А вечером ты придешь быстро?

— Постараюсь.

— Не постарайся, а приди, — серьезно поправила дочь.

Алина тихо рассмеялась.

— Хорошо. Приду.

После звонка ей стало легче. Не сильно. Но достаточно, чтобы собрать лицо, поправить волосы и снова войти в рабочий ритм. Именно так Соня всегда и действовала на нее — будто маленькой теплой ладошкой выправляла то, что взрослый мир успевал в ней сломать.

Остаток дня потянулся тяжело и странно. Ирина Павловна действительно ввела ее в проект — быстро, сухо, с той деловой доброжелательностью, за которой скрывалась жесткая требовательность. Алина слушала, задавала вопросы, открывала документы, знакомилась с внутренней системой, получала доступы, делала заметки. Работать оказалось проще, чем думать.

Но даже когда Максим не появлялся рядом, она чувствовала его присутствие — в тишине, которой тут подчинялись, в редких фразах сотрудников: “Максим Андреевич уже видел”, “Максим Андреевич не согласует”, “Максим Андреевич просил сократить”. Он был не просто начальником. Он был настроением всего этажа.

Ближе к вечеру, когда глаза начали уставать от экрана, Алина позволила себе на секунду проверить телефон. От Светы пришло несколько фотографий: Соня в том самом розовом платье, с растрепанной косой и серьезным лицом раскладывала на ковре игрушечную посуду. На последнем снимке она смотрела прямо в камеру и хмурилась так сосредоточенно, что Алина невольно задержала палец на экране.

Папины глаза, сказал когда-то акушер, еще в роддоме, просто чтобы сделать комплимент красивому младенцу. Алина тогда устало улыбнулась и промолчала. Ей казалось, что все дети в первые дни похожи на маленьких сердитых старичков, и ни о каких глазах там вообще говорить невозможно.

Потом Соня росла, и сходство иногда проступало слишком резко. Не всегда. Не во всем. Но в отдельных поворотах головы, в упрямо сжатых губах, в том, как темнел взгляд, когда она чего-то добивалась, Алина вдруг видела то, от чего приходилось отводить глаза.

Поэтому она почти никому не показывала фотографии дочери. Не из суеверия. Из осторожности.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз — видеозвонок.

Света

.

Алина нахмурилась и встала из-за стола.

— Я на минуту, — бросила она девушке из соседнего ряда и вышла в коридор.

Связь была неустойчивой. Экран мигнул, показал потолок, чужой локоть, кусок кухни, потом — растрепанную макушку Сони.

— Мам! Мам, смотри! — завопила дочь раньше, чем Алина успела что-то сказать.

— Тише, я тебя вижу.

— Нет, не видишь! У меня зуб качается!

Соня ткнула лицо слишком близко к камере. Алина невольно улыбнулась и прижала телефон ближе.

— Дай посмотреть.

— Вот!

В коридоре шаги были почти не слышны. Она не заметила, как кто-то подошел, пока рядом не