звонила. Не могла. Боялась, что услышу его голос — и передумаю. Или не передумаю, но сделаю больно.

Я написала сообщение.

«Макс. Прости. Я остаюсь. Живи свою жизнь. Не жди меня. П.»

Отправила. Выключила телефон.

Слезы текли по щекам. Не от жалости — от прощания. С прошлой жизнью, которая больше не вернется.

Я выбрала.

Хмель.

Вечером он вернулся, как обещал.

Я встретила его в своей комнате — не в его футболке, а в своем платье. С простыми волосами, без макияжа. С чашкой хмельного чая в руках.

— Ты не ушла, — сказал он.

— Я же обещала, — ответила я.

Он подошел, взял чашку, отпил. Поморщился — горечь.

— Привыкай, — сказала я. — Это мой сорт. Дикий. Но ты говорил, что одомашнишь меня.

— Передумал, — сказал он.

— Почему?

— Потому что дикий хмель лучше. Он живой. Настоящий. Домашний слишком сладкий.

— Ты сладкоежка? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Я любитель горечи. Как ты.

Он поставил чашку, обнял меня, прижал к себе.

— Полина, — сказал он.

— Да?

— Спасибо, что осталась.

— Спасибо, что дал мне выбор, — ответила я. — Даже если он был иллюзией.

— Он не был иллюзией, — сказал он. — Ты могла уйти. Билеты были настоящими. Охраны не было. Я проверил.

— Зачем?

— Чтобы знать: ты здесь не из страха. А по своей воле.

— Я здесь из хмеля, — сказала я. — Это сильнее страха.

Он поцеловал меня. Нежно. Как в тот раз, в машине. Как в первый раз.

Я ответила.

За окном шумел хмель — тот, что в саду у отца, тот, что царапал мне кожу, тот, что стал нашим домом.

Мы больше не убегали.

Мы пришли домой.

Перед сном я спросила:

— А что будет, если я когда-нибудь все-таки уйду?

Он помолчал. Потом ответил:

— Я не буду тебя искать.

— Почему?

— Потому что если ты уйдешь по своей воле, значит, я перестал быть твоим хмелем. А без этого я тебе не нужен.

— Ты всегда будешь моим хмелем, — сказала я. — Даже если уйду. Это не лечится.

— Тогда не уходи, — сказал он.

— Не уйду, — ответила я.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука обвила мою талию. Как его дыхание смешивается с моим. Как хмель вьется между нами — невидимый, но ощутимый, как нить, которая связала нас навсегда.

Я больше не была пленницей.

Я была его хмелем.

А он — моим.

И это было самое страшное и самое прекрасное, что случалось в моей жизни.

Глава 14

Верещагин вернулся через две недели.

Я думал, он уехал навсегда. В Питер, в Тверь, куда угодно — лишь бы подальше от меня. Я дал ему шанс. Я отпустил его, когда Полина встала между нами с пистолетом. Я сдержал слово, данное ей.

Но старый дурак не умел ценить подарки судьбы.

Палыч принес мне вечером, когда мы с Полиной пили чай на кухне.

— Илья, — сказал он, глядя на нее. — Можно на минуту?

Я вышел в коридор.

— Верещагин вернулся, — сказал Палыч. — Был в городе, встречался с людьми Шаповалова.

— Зачем?

— Заказал тебя. Лично. Хочет сам стрелять.

Я усмехнулся. Старый дурак решил стать героем. Решил, что если убьет меня — дочь вернется домой, бизнес встанет на ноги, жизнь наладится. Он не понимал, что дочь уже не хочет возвращаться. Что бизнес давно мой. Что жизнь его кончена, даже если я умру.

— Вооружен? — спросил я.

— Купил ствол. Ищет возможность подобраться.

— Найдет, — сказал я. — Сделайте так, чтобы он нашел. Пусть приходит. Я сам с ним разберусь.

— Илья, — Палыч помялся. — Полина Сергеевна узнает.

— Узнает, — согласился я. — Но лучше она узнает, что ее отец мертв, чем что я мертв. Я ей нужен живой.

— Ты уверен?

— Я никогда не был менее уверен, — честно ответил я. — Но выбора нет.

Палыч кивнул и ушел.

Я вернулся на кухню. Полина сидела за столом, сжимая чашку с хмельным чаем.

— Что случилось? — спросила она.

— Рабочие моменты, — ответил я. — Не бери в голову.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем, который уже умел читать мою ложь.

— Ты врешь, — сказала она.

— Немного, — признался я. — Потом расскажу.

Она не стала настаивать. Допила чай, ушла в спальню.

Я сидел один и думал о том, что завтра, возможно, придется убить ее отца. Или он убьет меня.

В любом случае, один из нас умрет.

Я молился, чтобы это был не я.

Нет, не из страха смерти. А потому что не хотел оставлять ее одну.

Верещагин напал через два дня.

Это произошло вечером, когда мы с Полиной возвращались из ресторана. Я хотел показать ей, что жизнь налаживается, что она не пленница, что мы можем быть нормальной парой. Она была в красивом платье — темно-зеленом, под цвет глаз. Волосы распущены, на губах легкая улыбка.

— Ты красивая, — сказал я, когда она садилась в машину.

— Я знаю, — ответила она без кокетства. Просто констатировала факт.

Я усмехнулся. Она менялась. Становилась увереннее. Смелее. Моей.

Мы въехали во двор. Охрана — два человека у подъезда, один на парковке. Я вышел из машины, подал руку Полине. Она вышла, поправила платье.

— Илья, — сказал Палыч из темноты. — Он здесь.

Я не успел спросить, кто. Не успел среагировать.

Из-за угла выскочил Верещагин. С пистолетом в руке. Старый, трясущийся, с безумными глазами. Он целился в меня.

— Ты украл мою дочь! — заорал он. — Ты разрушил мою жизнь! Умри, тварь!

Он выстрелил.

Пуля прошла мимо — рука дрожала, старый дурак не умел стрелять. Я дернул Полину в сторону, закрыл собой. Вторая пуля — снова мимо.

— Папа, нет! — закричала Полина.

Но было поздно.

Мои люди открыли огонь.

Палыч стрелял первым — пуля попала Верещагину в плечо, он пошатнулся, но не упал. Второй охранник стрелял в ногу — Верещагин рухнул на колени. Третий — я не понял, кто — выстрелил в голову.

Верещагин упал лицом вниз. Кровь потекла по асфальту, черная в свете фонарей.

— Нет! — закричала Полина, вырываясь из моих рук. — Нет, папа, нет!

Она бросилась к нему, упала на колени рядом с телом, прижала ладони к его лицу, к ране на голове. Кровь залила ее платье, руки, лицо.

— Не надо, папа, не умирай, — шептала она. — Я прощу тебя. Я все прощу. Только не умирай.

Я стоял в двух метрах, смотрел на кровь, на ее слезы, на тело человека, который хотел меня убить. И чувствовал… что? Не облегчение. Не радость. Пустоту. И страх.

Она возненавидит меня.

Она уйдет.

Я потеряю ее.