опять становится в изголовье. Но в этот раз он наклоняется ниже, достав моего живота. Его пальцы ныряют под край кружевного белья. Мой отчаянный вздох не препятствует этому. И в момент, когда я открываю глаза, уцепившись за сильную руку, подушечки пальцев ложатся туда, где таится мой стыд…

Он не гладит, не мнёт, просто давит тихонько. Отчего по моему животу, по бёдрам моим, по всему моему скользкому от масла телу, ползут непривычные волны истомы.

— Моей королеве приятно? — его жаркий шепот у самого уха.

Он снова чуть давит, и створки расходятся. Я ощущаю, как палец его угождает туда… Но не внутрь, а снаружи, как будто исследуя плоть, сокрушая мой внутренний импульс прервать это действо.

— Моя королева прекрасна в момент возбуждения, — шепчет он снова.

А я выгибаюсь зачем-то, и бёдра расходятся в стороны. Боже ты мой! Что же это…

Его пальцы скользят между складочек нежно и бережно. Чужая рука, этот сильный мужчина. Он трогает там… А я? Я…

— Я хочу посмотреть на мою королеву, — не просит, а требует он.

И я! Вот же чудо. Опять подчиняюсь. На сей раз, позволяя ему снять трусы.

«Чтобы не перепачкал», — тут же нахожу объяснение этому. Мастер становится с той стороны, где ему лучше видно промежность. Которую он уже смазал волнующим маслом. Оно согревает? Или я так горяча?

От взгляда его, от присутствия этого. От всего, что творится со мной прямо здесь и сейчас… Мой мозг выключается! Похоть блокирует разум. Я никогда… я ещё никогда не хотела так сильно.

— Это божественно, услада для взора Мастера, — хриплым голосом он произносит, а взглядом ещё продолжает меня изучать.

Я лежу, отвернувшись лицом от него. Грудь обмазана маслом, торчит. Соски светятся. А между ног у меня возрождается нечто доселе забытое, жаркое, зыбкое, словно болото, в которое я угождаю. Безумная топь! Только в ней не вода, в ней кисель. Сладкий, тягучий кисель! От которого хочется только стонать и метаться…

Пальцы мои принимаются жать полотенце, когда его руки опять начинают массировать плоть. Одной рукой он ласкает меня между ног, а второй очерёдно, волнующе трогает груди с сосками. Я сама не заметила, как распласталась под этими ласками. Ноги вразлёт, спина выгнута, словно я — кошка, которой приспичило прямо сейчас.

— Моей королеве нравится то, что с ней делает Мастер? — склонившись ко мне, шепчет он.

— Да… О, боже! Да…, - выгибаюсь навстречу. Когда в самом дне живота начинает пульсировать, снова и снова…

Когда накрывает, и… крышу срывает… Я громко кричу, извиваюсь на этой кровати. Окончательно забыв, где именно я нахожусь. Кто со мной это сделал! И что происходит вообще в моей жизни на данный момент…

— Аааа! Мммм…. Ооооо, — исхожу я последними спазмами. Боже мой! Масло повсюду. Или это не масло? А смазка… Моя.

Получив удовольствие, сродни которому было лишь раз в моей жизни, давно… Я бессильно валюсь на кровать. Полотенце съехало, сил не осталось поправить его. Но мой мастер, мой джин, мой целитель. Он здесь! Он меня не покинул. Он смотрит, всё также впивается взглядом в меня. В моё лицо, в моё тело. Как будто питается этим моим удовольствием, которое сам же мне и подарил…

— Моя королева так великолепна в момент оргазма, — дальше следует стон, и он трогает жаркой ладонью себя между ног.

Там заметная выпуклость. Боже! Я поднимаю глаза к потолку:

— Простите… Я…

— Тшшш, — вторая ладонь его гладит меня по волосам.

Он берёт полотенце в кулак, начиная меня вытирать. Сверху до низу. Я, как ребёнок, влекомая им, поднимаюсь, сажусь, а затем опускаюсь на коврик. Наконец, когда всё моё тело уже вытерто, и следы недавнего оргазма уничтожены, я порываюсь одеться.

— Моя королева позволит? Я сам принесу ей одежду, — произносит мой Мастер. Затем исчезает за шторой, приносит бельё, помогает надеть.

Я изучаю его. Он достаточно молод. Лет тридцать пять — тридцать восемь, на вид. И красив, по-мужски.

Он приносит мне блузу и брюки. Когда одежда на мне, я беру свою сумочку. И ощущаю какую-то смесь сожалению, слабости, радости, грусти…

Он берёт мою руку в свою и подносит к губам:

— Ты прекрасна, даже не сомневайся в этом никогда.

Чуть покачнувшись на носочках, я опускаюсь на пятки. Моя обувь осталась снаружи, у двери сей комнаты. Комнаты, где я только что кончила. Бурно, безумно, убийственно! Комнаты, где только что родилась…

Покидаю салон я с какой-то блаженной улыбкой. И лёгкость такая, что хочется взять и взлететь. Девчонок я нахожу через дорогу, в кафе. Они мне истошно машут! Так что не увидеть их невозможно.

— Ну, что? — хором требуют Маша с Ларисой.

У них на столе недоеденный «Цезарь», второе, лаваш и вино.

Я понимаю, что плачу, когда Машка бросает:

— О, господи! Марин! Он что… он тебя… изнасиловал?

Лариска, услышав такое, бледнеет:

— Я сейчас же пойду и устрою им там!

Я хватаю подругу за руку, мотнув головой.

— Девочки, — шепчу, так как голоса нет, — Девочки…

— Что? — пригибаются обе.

А я, отпустив себя, плача сквозь слёзы, шепчу им обеим:

— Спасибо за всё.

Глава 23. Борис

Я не оставил попыток вернуться в семью. По крайней мере, держу руку на пульсе. Ведь это — и мой дом! И я хочу появляться здесь на правах постояльца.

На сей раз не только я изъявляю желание. Уже на пороге, войдя, замечаю обувку. Сыно вья. Невесткина. Внучкина. Оставляю свою рядом с ними. Выдыхаю и думаю, как бы себя повести. Появиться с улыбкой? Или подавленным? Не хочу, чтоб жалели! Потому выбираю нейтральный вариант.

Сын стоит на балконе. Сквозь шторы я вижу его одинокую спину. Раньше вместе курили. Хоть мать, точнее, Маринка, никогда не одобряла подобных привычек! Сейчас она вместе с Татьяной сидит на диване и обсуждает сериал. Или что у них там на повестке?

Катюша, увидев меня, бросает Маркизу. Та, с облегчением выдохнув, ныряет в диванную щель.

— Дедуська пьисёл! Дедуська! — бежит ко мне наше чудо.

Ручонки такие махонькие, но цепкие. Пальчиками цепляется за ворот моего свитера и повисает на мне. Я, подхватив её снизу, качаю на руках. Уже и не выдержать, всё тяжелее и тяжелее становится! Но я изо всех сил стараюсь, чтобы ей было весело и смешно. А она смеётся и тычется носом в меня, как жучок…

Жена и невестка уже замолчали и смотрят с укором. Когда перевожу взгляд на них, то они продолжают смотреть осуждающе. «Чего, мол,