крупное, мощное тело прижимается ко мне, его руки обвиваются вокруг меня, притягивая к своей груди так сильно, что больно дышать.

Мы лежим так, оба дрожа от интенсивности, от странности, от абсолютной реальности того, что только что произошло. Его сердце колотится под моей щекой — бешено, гулко, как будто бьётся за нас обоих.

— Я люблю тебя, Аннализа, — он шепчет это в мои волосы, и его голос хриплый, надломленный. — До последнего вздоха. Ты наполнила моё сердце. Исцелила мою душу. И я никогда тебя не отпущу. Если мне придётся стереть с лица земли весь мир, чтобы защитить тебя… я сделаю это. Ты и я. Навсегда.

Я всё ещё не могу произнести эти слова в ответ. Но я и не отпускаю. Я крепко держусь за этого сломленного, дикого, невероятно сильного человека, который готов сражаться за меня до конца. Наконец-то у меня есть тот, кто выберет меня. Несмотря ни на что.

Когда он наконец отстраняется, он нависает надо мной, опираясь на руки по бокам от моего тела. Его взгляд дикий, необузданный. Грудь тяжело вздымается, каждый мускул на животе напрягается и расслабляется с каждым прерывистым вздохом. Я никогда не видела его таким — освобождённым, животным, живым. И он всё ещё возбуждён. Его член, всё ещё полу-твёрдый, покрытый нашей смешанной влагой, покачивается между нами, будто готовый к новому раунду.

— Аннализа, — говорит он, и на его губах появляется ухмылка. Но это не добрая ухмылка. Это ухмылка хищника. Порочная, опасная, полная какого-то тёмного предвкушения.

Моё сердце замирает. Что-то в его тоне, в его взгляде, изменилось.

— Что? — спрашиваю я, и в моём голосе проскальзывает лёгкая тревога.

Его ухмылка становится шире, обнажая зубы. Зубы, которые сверкают в тусклом свете кабинета.

— Беги, — говорит он.

 

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Бежать?

Всё во мне на мгновение замирает в леденящей тишине, пока сердце, сорвавшись с цепи, не начинает колотиться с такой безумной силой, что я слышу его рёв в ушах — глухой, животный стук, от которого дрожат кости. Я вглядываюсь в его глаза, отчаянно пытаясь отыскать там следы того мужчины, что несколько минут назад произнёс слова любви, но тот человек растворился бесследно, уступив место чему-то первобытному, дикому, чей взгляд пожирает пространство между нами с ненасытной, кровожадной жадностью. Он расправляет плечи, и под кожей играют напряжённые мускулы, превращая его силуэт в силуэт хищника, замершего в изначальной, идеальной позе перед прыжком. По моей спине струится холодная, предательская дрожь — ведь это всего лишь игра, не правда ли? Но этот голод в его взгляде, лишённый всякой человечности, кричит о том, что шутки окончены; я чувствую это каждой клеткой своего существа, ощущаю по липкому, постыдному теплу его семени, всё ещё стекающему по внутренней стороне моих бёдер, по оглушительной тревоге, которая превращает мою нервную систему в сплошную сирену паники.

Роланд подаётся вперёд, и его тень нависает надо мной, тяжёлая и безжалостная, поглощая последние лучи разума. Его зрачки расширяются, поглощая карий ободок радужки, пока в них не остаётся ничего, кроме бездонной, всепоглощающей тьмы и того самого неприкрытого голода, что теперь обнажил свои клыки. Дыхание его становится прерывистым и хриплым, а губы изгибаются в подобие улыбки, лишённой всякой теплоты, — маска окончательно сорвана, и сдерживающие цепи разорваны. Все инстинкты, древние и неумолимые, вопят внутри меня одним-единственным словом: бежать.

— Подожди, — выдыхаю я, сползая со стола, мои ладони упираются в его вздымающуюся от дыхания грудь, — что ты делаешь?

— У тебя есть десять секунд, чтобы сбежать, малышка, — его голос опускается до низкого, гортанного рычания, исходящего из самой глубины грудной клетки. — Когда я тебя поймаю, я разорву тебя на куски.

Я отступаю к двери, и каждый нерв в моём теле натянут до предела, звенит от адреналина, а по коже бегут мурашки леденящего ужаса.

— О боже…

— Бог не спасёт эту милую, дрожащую киску, — рычит он, и его слова обрушиваются на меня, как раскаты грома, сотрясая сознание. — Но я заставлю тебя молить о спасении, умолять об этом с каждой содрогающейся частичкой твоего тела.

Роланд приближается, и его огромный, неутолённый член покачивается в такт шагам, подобный тяжёлому, отполированному клинку, а сам он движется с грацией охотника, изучившего каждый сантиметр территории и уже вкушающего в воображении сладость убийства. Внутри у меня всё сжимается от леденящего предчувствия, и мои бёдра напрягаются сами собой, подчиняясь древнему сигналу опасности, в то время как что-то глубокое и тёмное шепчет на самой границе сознания, что я только что совершила ошибку, непоправимую и роковую, чью цену мне теперь предстоит узнать. Что, чёрт возьми, я в действительности знаю о Роланде Рочестере, кроме красивой истории о раненом звере, в которую мне так отчаянно хотелось верить? Я позволила увлечь себя его болью, его историей, не потрудившись докопаться до сути его роли в поимке тех несчастных женщин, чьи судьбы обрывались в кровавой мути, а теперь он обратил на меня тот же самый, убийственный взгляд, и в нём не осталось ни капли прежней муки — только холодная, отточенная решимость. Мне нужно бежать, мне нужно кричать, раствориться в воздухе, исчезнуть, но вместо этого я лишь отступаю, дрожа и обливаясь липким потом, разрываясь между всепоглощающим страхом и той отчаянной, постыдной потребностью, что пульсирует в самом низу живота, предательски напоминая о минувшей близости.

— Десять, — рычит он, и что-то в интонации, в этой ледяной, размеренной чёткости, говорит о том, что это не игра, что каждая секунда отсчитана всерьёз.

Чёрт.

Я разворачиваюсь и вырываюсь из кабинета Эдварда, мои босые ноги шлёпают по холодному, словно надгробие, мрамору пола, а дыхание вырывается из перехваченного горла прерывистыми, хриплыми рывками. Я мчусь по бесконечному коридору, мимо написанных маслом портретов давно истлевших аристократов, чьи глаза, плоские и бездушные, провожают меня с высоты своих позолоченных рам, словно они доподлинно знают, какого демона я только что выпустила на свободу.

— Девять.

Его голос преследует меня, плетётся за мной по пятам, и с ним определённо что-то не так — он звучит слишком спокойно, слишком привычно, будто этот отсчёт он вёл уже множество раз, а я — просто очередная цифра в бесконечной череде. Я заворачиваю за угол, и мои ноги скользят по забытой кучке пыли, которую я, в слепоте своей, не заметила во время уборки, мои лёгкие горят огнём, а мышцы ног ноют