грубой, разрывающей силой врезается в мою киску, проникая глубоко, без предупреждения, без намёка на нежность, и волна запретного, огненного удовольствия пронзает мой позвоночник, растекаясь по каждому нервному окончанию, заставляя меня снова вскрикнуть в его несгибаемую ладонь.

— Вот и всё, кричи для меня, принимай каждый мой дюйм, каждое моё движение, — его голос звучит как приказ, как заклинание.

И этот сумасшедший, одержимый ублюдок начинает трахать меня с яростной, нечеловеческой силой, его толчки заставляют моё тело дёргаться и прогибаться, растягиваясь до невероятных, почти болезненных пределов, а его движения становятся всё сильнее, всё глубже, будто он метит территорию, запечатлевает своё право владения на самой моей плоти.

— Ты чувствуешь это? Это твоё тело признаёт своего истинного хозяина, так что принимай меня так, как я этого хочу, без сопротивления, без остатка.

— Роланд, — задыхаюсь я, и мои слова тонут в хрипе.

— Ты… моя, — он подчёркивает каждое слово резким, властным движением бёдер, вгоняя себя в меня ещё глубже. — Скажи, чья ты? Кому ты принадлежишь, малышка? Мой питомец?

— Почему? — вырывается у меня, смесь страха и отчаяния.

— Ты бежала, как настоящая добыча, — говорит он, впиваясь зубами в мочку моего уха так больно, что на глаза наворачиваются слёзы. — А теперь я буду трахать тебя, как животное, как собаку, чтобы ты навсегда запомнила, кто здесь хозяин.

Он с новой, сокрушительной силой входит в меня сзади, его крупное, могучее тело полностью подавляет моё, и я кричу до хрипоты, захлёбываясь смертельным коктейлем из невероятного экстаза и всепоглощающего ужаса, ведь с чего я взяла, что Роланд благороден? Его заточение, его страдания — всё это могло быть лишь удобной маской, и я никогда в жизни не встречала никого настолько неуравновешенного, настолько откровенно чудовищного в своей силе. Как только я пытаюсь отползти, сбежать хотя бы на сантиметр, он запускает пальцы в мои волосы и с силой оттягивает голову назад.

— Ты правда думала, что сможешь сбежать от меня, маленькая добыча?

Я бьюсь в клетке из его рук, упираюсь в его твёрдую, непробиваемую грудь, но он обладает надо мной абсолютной, тотальной властью, против которой все мои усилия смешны и ничтожны.

— Ты безумен, — выдыхаю я, и в голосе слышится отчаяние.

— Безумен? — он издаёт короткий, гортанный рык. — Возможно. Но ты вот-вот узнаешь, что именно я делаю со своими питомцами, с теми, кто осмеливается бросать мне вызов.

На самом краю моего сознания вспыхивает тревожная, холодная мысль: что, чёрт возьми, случилось с моим Роландом? Где тот раненый, нуждающийся в утешении мужчина, что признавался мне в любви? Может быть, я просто вообразила его таким, каким отчаянно хотела видеть, нарисовав в воображении идеальный образ, закрыв глаза на все тревожные признаки?

— Ты такая чертовски тугая, такая влажная от страха и желания, — говорит он, не прекращая своих маниакальных, глубоких толчков. — Скажи мне, скажи прямо сейчас, как сильно тебе нужен этот член внутри, как ты жаждешь его.

— О, чёрт… Блядь… Роланд, — слова срываются с моих губ сами, подчиняясь животному порыву.

— Скажи это чётко, иначе ты не кончишь, не получишь ни грамма удовольствия, — его голос звучит как холодный, безжалостный приговор.

— Мне нужно… это… Мне это нужно, дай мне, пожалуйста, дай! — я почти рыдаю от смеси унижения и нарастающего, неконтролируемого возбуждения.

И как только я думаю, что он, быть может, смягчится, коснётся моего клитора, чтобы довести до конца, он переворачивает меня на спину с грубой силой и заводит мои руки за голову, прижимая их к влажной земле. Роланд больше не похож на человека — его волосы спутаны, борода как у дикаря, а глаза сверкают в полумраке тем самым первобытным, необузданным безумием, и солнечный свет, пробивающийся сквозь скудную листву, падает на него, освещая словно нимбом, и я, моргая от этого слепящего контраста, вспоминаю внезапно, что Люцифер тоже когда-то был прекраснейшим из ангелов, прежде чем пасть. Во что же я, в конце концов, ввязалась?

— У тебя такая красивая, хрупкая шея, такие изящные, голубые вены под кожей, — он говорит почти задумчиво, но в его тоне нет нежности, только холодное восхищение объектом обладания. — Я всегда мечтал обладать тобой вот так, полностью, без остатка.

Это не любовь, что движет им сейчас, это чистейший, сорвавшийся с цепи голод, жажда обладания и разрушения, смешанные воедино. Он обхватывает моё горло своей свободной, сильной рукой, и его пальцы впиваются в мягкую кожу с такой силой, что я немедленно чувствую, как под ними бешено, отчаянно стучит мой пульс — слабый, живой ритм, который теперь полностью в его власти.

— Роланд, — пытаюсь сказать я, но мой голос звучит сдавленно, хрипло, едва вырываясь из перехваченного горла.

Он сжимает руку сильнее, и поток воздуха перекрывается полностью, превращаясь в тонкую, бесполезную струйку, мои лёгкие начинают сжиматься в болезненной, тщетной попытке вдохнуть, а перед глазами пляшут чёрные, разрастающиеся пятна. Я впиваюсь ногтями в его запястья с такой силой, что под ними проступают капли его крови, упираюсь пятками в землю, пытаюсь поднять бёдра, вырваться, свернуться, но он недвижим, как скала, и его пристальный, безумный взгляд впивается в мой, полный твёрдой решимости лишить меня не только воздуха, но и самой жизни, подчинить окончательно и бесповоротно. Моё горло наполняется кислотой паники, а хватка на шее лишь усиливается в такт его толчкам, которые становятся ещё безжалостнее, ещё глубже, и каждое мощное движение его бёдер заставляет мои конечности дёргаться в такт, в унисон с этим насильственным ритмом. В ушах оглушительно, подобно бойне барабанов, стучит собственный пульс, заглушая непристойные, влажные звуки нашего соития, смешавшего боль и наслаждение воедино.

— Ты моя, — он скалит зубы в оскале, в котором нет ничего человеческого. — Ты принадлежала мне с самого того момента, как пригласила меня войти в этот дом, в свою жизнь, и теперь я лишь забираю то, что по праву моё.

И моя жизнь, короткая и полная боли, проносится перед моими внутренним взором, как ослепительная, жуткая молния: старая, пыльная спальня, где отец запирал меня, грешницу, церковь с её тяжёлым запахом ладана, где брат Мэтью объявил меня своей невестой, его приказ матери осмотреть меня на предмет беременности, его дом, охваченный очищающим пламенем, затем мелькающие, как в дурном сне, пентхаусы и гостиничные номера, набитые никчёмными, жадными мужчинами, и наконец — заброшенный бордель,