где на моих руках осталась кровь полицейского. Я открываю рот, пытаясь вдохнуть хотя бы глоток спасительного воздуха, но он застревает где-то в глубине перехваченного горла, и я могу лишь хрипеть, издавать жалкие, булькающие звуки, похожие на предсмертные. Я брыкаюсь, пинаюсь, отчаянно пытаюсь вырваться, но он всем своим весом прижимает меня к земле, к этой холодной, безразличной грязи, и вокруг нас во все стороны разлетаются опавшие, мёртвые листья, а мои пальцы начинают неметь, покалывать, будто засыпают навсегда, и язык становится тяжёлым, неподвижным, и мои лёгкие, моё всё существо молят о пощаде, в то время как он трахает меня с яростью демона, низвергнутого с небес и жаждущего утащить за собой в преисподнюю хотя бы одну ещё живую душу.

— Моя, — рычит он снова, и его голос искажается до чего-то совершенно мрачного, инфернального. — Скажи это, скажи, чья ты, признай это.

Я пытаюсь, я силюсь выдавить из себя хоть слово, но не могу, не в силах преодолеть спазм в горле, и лишь продолжаю хрипеть, как подраненная птица, и паника, холодная и липкая, начинает прорастать у меня под кожей, заполняя каждую клетку, пока я вжимаю голову в землю, в эту холодную, принимающую меня мать-землю. Он крепче сжимает мои запястья и с силой швыряет их обратно в грязь, а другой рукой продолжает сжимать мою шею, и мир начинает сужаться, сворачиваться в маленькую, яркую точку света где-то вдалеке. Давление в моей голове нарастает с каждой секундой, с каждым ударом сердца, и кажется, что череп вот-вот не выдержит и треснет, а кровь пульсирует в ушах с отчаянным, оглушительным звоном, и тьма, густая и бархатистая, подкрадывается с самых краёв сознания, медленно заливая всё, как разлитые чернила. И в этот самый момент, в эту самую секунду, моя киска, предательница, пульсирует и сжимается вокруг его члена с жадной, неконтролируемой потребностью, и он стонет в ответ, и этот звук, низкий и удовлетворённый, отзывается эхом в каждом центре удовольствия моего тела, и это ужасно, это отвратительно, я не могу думать ни о чём, кроме воздуха, которого мне не хватает, но моё тело не перестаёт содрогаться в конвульсиях надвигающегося, запретного оргазма.

Роланд убьёт меня. Эта мысль проносится в сознании с леденящей ясностью. Может быть, это он убил всех тех женщин, может быть, оба брата, Роланд и Эдвард, одинаково испорчены, одинаково чудовищны в своей сути, а я совершила ту же самую, чёртову ошибку, что и всегда — подумала, что могу отличить хищника от защитника, что моя интуиция сможет спасти меня от зла. Его лицо нависает надо мной, одновременно прекрасное в своей дикой, необузданной силе и ужасающее в полном отсутствии чего-либо человеческого, его глаза черны от всепоглощающего безумия, а губы изогнуты в ухмылку, достаточно острую и холодную, чтобы перерезать горло одним движением, и я понимаю, что это, вероятно, и будет последнее, что я увижу в этой жизни.

Вот и всё. Я умираю. И сама совершила роковую ошибку, пригласив его в свой мир, в свою плоть, в свою доверчивую, глупую душу.

 

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Перед глазами вспыхивает ослепительный, всепоглощающий белый свет, который стирает из сознания всё — и прошлое, и будущее, оставляя лишь настоящее в его чистейшей, мучительной форме, в виде умопомрачительной, разрывающей на части кульминации. По моему телу разливается волна удовольствия, настолько интенсивного, что оно граничит с болью, а моя киска сжимается вокруг его члена с такой безумной, животной силой, что кажется, будто плоть готова не выдержать, сломаться под этим нестерпимым, сладким напряжением. Я не могу дышать, не могу думать, не могу ничего делать, кроме как пассивно, отчаянно чувствовать, как оргазм разрывает меня изнутри на мелкие, трепещущие осколки, превращая в сосуд, наполненный до краёв чистым, неконтролируемым разрушением. Моя спина выгибается неестественной дугой, будто по жилам пустили разряд электричества, а из самой глубины души вырывается крик — нечеловеческий, хриплый, первобытный звук, и я даже не уверена, исходит ли он из моего собственного горла или рождается где-то в пространстве между нашими телами. Я парю где-то над обломками собственного сознания, слишком измученная, чтобы крикнуть снова, слишком опустошённая этой бездонной пустотой после падения, чтобы беспокоиться о чём-либо ещё.

И ровно в тот миг, когда я уже почти смирилась с тем, что это и есть смерть, Роланд ослабляет свою стальную хватку на моём горле.

Воздух врывается в мои лёгкие с такой стремительной, грубой силой, что обжигает изнутри, как раскалённый пар, и я возвращаюсь в реальность с шумным, захлёбывающимся вздохом, моя грудь вздымается судорожно, будто я только что вырвалась из-под толщи ледяной воды. Чёрные, пляшущие точки, застилавшие зрение, начинают медленно рассеиваться, отступая перед волной кислорода, который с жестокой ясностью наполняет мозг, возвращая способность мыслить, а вместе с ней — и осознание всего произошедшего. Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит и болит, будто я проглотила осколки битого стекла, которые теперь царапают изнутри нежную, повреждённую ткань.

Какого чёрта?

Что это, в самом деле, была за хрень?

Моё тело обмякает под тяжестью его тела, каждая мышца теряет остатки сил, превращаясь в безвольную, теплую жидкость, и я не могу поднять руки, чтобы оттолкнуть его, не могу пошевелить ногами, чтобы вырваться — всё, что мне остаётся, это лежать в ловушке из его рук и собственного истощения, тяжело дыша, пока волны посторгазменной дрожи медленно отступают, оставляя после себя глухую, звенящую пустоту. Моя киска ещё раз слабо пульсирует вокруг его мягкого члена, и я понимаю, что он тоже кончил, что мы достигли этой извращённой, ужасающей синхронности.

— Аннализа? — голос Роланда звучит приглушённо и далёко, будто доносится не сюда, а с самых верхушек тёмных деревьев.

Я проваливаюсь в холодную, влажную подушку из опавших листьев, не до конца понимая, жива ли я ещё или это уже какое-то странное, подвешенное состояние между жизнью и смертью, где нет ни боли, ни страха, только усталость.

— Ты в порядке? — спрашивает он уже ближе, и в его тоне проскальзывает нечто, отдалённо напоминающее беспокойство.

Мои губы шевелятся в тщетной попытке ответить, но язык остаётся тяжёлым и непослушным, онемевшим от пережитого ужаса, и всё, что мне удаётся издать — это слабый, жалобный всхлип, больше похожий на звук раненого животного, чем на человеческую речь.

— Я тебя держу, — бормочет он почти нежно, и его сильные, уверенные руки подхватывают меня под бёдра и спину, легко отрывая от холодной земли, будто я